Создать аккаунт
Войти





20.9 MB

Twitter Facebook Google Livejournal Pinterest

Джон стил правда ложь и реклама скачать книгу


Описание: Джон стил правда ложь и реклама скачать книгу
Имя файла: dzhon-stil-pravda-lozh-i-reklama-knigu
ModernLib.Ru / Исторические приключения / Черкашин Николай Андреевич / Повседневная жизнь подводников - Чтение (Весь текст)
Автор: Черкашин Николай Андреевич
Жанр: Исторические приключения

 

 

  • Читать книгу полностью (825 Кб)
  • Скачать в формате fb2 (502 Кб)
  • Скачать в формате doc (358 Кб)
  • Скачать в формате txt (345 Кб)
  • Скачать в формате html (501 Кб)
  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28

Николай Черкашин
 
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ПОДВОДНИКОВ

В ОТСЕКАХ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

 
      Эта книга, принадлежащая перу давнего автора `Молодой гвардии` писателя-мариниста Николая Черкашина, открывает неизвестные страницы в истории отечественного подводного флота за последние сорок лет. Именно на эти годы пришлось беспримерное противостояние советско-российских и натовских подводных сил в глубинах Мирового океана. `Повседневная жизнь российских подводников` полна экстремальных ситуаций, героики, а порой и трагизма. В книге повествуется о многих непревзойденных до сих пор рекордных достиженияхподводников, о которых не сообщали в газетах. Автор, прошедший суровую школу Северного флота, рассказывает о своих товарищах с подлинным знанием дела. В книгу включены уникальные фотографии, взятые из личных архивов командиров подводных лодок времен Холодной войны, а также дневники и письма подводников.
 

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ПОДВОДНИКОВ

      Памяти экипажа атомного подводного крейсера «Курск»

 
      «Все наши дела ниспровергнутся, ежели флот истратится».
      Петр Великий


 

1. ДУЭЛЬ ПЕРИСКОПОВ

      В мирные - послевоенные - годы подводников и подводных лодок в России погибло больше, чем в русско-японскую, первую мировую, гражданскую, советско-финскую войны вместе взятые. Что же это за такие «мирные» годы? Есть у них более жесткое и точное название - Холодная война в мировом океане. Именно так - с прописной буквы и без кавычек - пишут эти слова американцы. А они знают в том толк.
      Для подводников Северного и Тихоокеанского флотов, четверть века уходивших на боевое патрулирование с ядерным боезапасом на борту в Атлантику и Средиземное море, в Индийский и Великий океаны, она и в самом деле была войной - с таранами, взрывами, пожарами, с затонувшими кораблями и братскими могилами погибших экипажей.
      В ходе этой необъявленной, но тем не менее реальной до сводок многочисленных жертв, войны мы потеряли пять атомных и шесть дизельных подводных лодок. Противостоящие нам ВМС США - две атомных субмарины.
       «Активная фаза противостояния сверхдержав на океанском театре» - это по-научному, или проще - Холодная война в океане началась, пожалуй, в августе 1958 года, когда советские подводные лодки впервые за всю историю страны Советов вошли в Средиземное море. Четыре "эски" - субмарины среднего водоизмещения типа «С»(613 проекта) - ошвартовались по договоренности с албанским правительством в заливе Влёра. Через год их уже стало двенадцать - полноценная бригада.

История первая - год1959-ый

      
 

В ПЕРИСКОПЕ - КРЕЙСЕР ЭЙЗЕНХАУЭРА

      Два часа держал американский крейсер «Де-Мойн» с президентом США Д.Эйзенхауэром на дистанции торпедного залпа командир советской подводной лодки… С этого острого эпизода началась для нас сорокалетняя Холодная война в мировом океане…
      Одни рассказывали эту историю как флотскую байку, почти анекдот из серии «…И тут всплывает русская подлодка», другие как героическую легенду. Но вот счастливый случай свел меня с главным героем того достопамятного похода - бывшим командиром подводной лодки С-360, тогда капитаном 3 ранга, а ныне контр-адмиралом в отставке Валентином Степановичем Козловым, уроженцем рязанского городка Гусь-Хрустальный. Вот все как было - из первых уст…
      - В 1958 году по договоренности с правительством Албании бригада советских подводных лодок перешла с Балтики в Средиземное море и стала базироваться на албанский порт Влёра. Интересно, что на наших флагштоках развевались албанские же флаги - красные, с черным двуглавым орлом, который резал весьма глаз нашим политработникам.
      Мне было тридцать лет и я носил тогда еще золотые погоны капитана 3 ранга… Перед тем как получить в командование среднюю подводную лодку С-360 немало послужил и на Черном море, и на Камчатке, и на Балтике…
      В декабре 1959 года я получил боевое распоряжение: скрытно покинуть гавань и пройти на запад до Гибралтара, ведя разведку деятельности 6-го флота США, а также других военно-морских сил НАТО.
      План похода разрабатывался под руководством командира нашей 40-ой бригады капитана 1 ранга С. Г. Егорова. План утвердили «в верхах», предписав мне соблюдать четырехчасовой режим связи, чреватый многими неожиданностями для экипажа подводного корабля.
      Полагаясь на мой командирский опыт, комбриг решил не посылать со мной старшего начальника на поход и разрешил мне действовать в случае непредвиденных ситуаций на свой страх и риск.
      Из базы мы выходили ночью. Едва отойдя от причала, сразу же погрузились и легли на заданный курс, благо глубины Влёрского залива - до 50 метров - позволяли нам выходить в открытое море в подводном положении.
      Судя по всему, противолодочные силы НАТО, державшие под постоянным контролем все передвижения наших кораблей, не засекли выхода С-360, и вскоре мы проскользнули через пролив Отранто в оживленный район Средиземного моря. Здесь проходили основные судоходные линии, а вблизи располагались военно-морские полигоны натовских стран.
      Появление советских подводных лодок в здешних водах никак не укладывалось в доктрину Эйзенхауэра о безраздельном господстве США в Средиземном море. Поэтому силы 6-го флота были приведены в повышенную готовность. Мы поняли это при первом же подвсплытии на сеанс связи: мои радиометристы были поражены тем, что поисковые локаторы работали по всему горизонту. Особенно опасными были для нас противолодочные самолеты типа “Орион” и “Нептун”, которые патрулировали большую часть средиземноморской акватории. К тому же в Тирренском море шли учения авианосной ударной группы США. Так что “тактический фон” нашего похода был самый неблагоприятный. К этому надо добавить изнурительную жару, которая стояла во всех отсеках С-360 из-за высокой температуры забортной воды и отсутствия каких-либо средств охлаждения воздуха. Атмосфера в отсеках напоминала предбанник, а дизельный и электромоторные отсеки и вовсе походили на парилку. Боевые смены выходили на вахты в трусах с вафельным полотенцем на шее - пот вытирать. Дело было не только в жаре. Конструкция РДП - устройства для подачи воздуха дизелям в подводном положении - допускала весьма опасное соседство труб газовыхлопа и воздухозабора - это потом уже обе системы были разнесены друг от друга. А тогда выхлопные газы от работающих дизелей попадали в отсеки через шахты подачи воздуха, поэтому при длительном движении на перископной глубине подводники дышали такой адской смесью, что многие просто угорали, но даже в полуотравленном состоянии продолжали нести вахты.
      Флагманский врач майор медслужбы Рогалев, вместе с нашим лодочным доктором ходили по отсекам, замеряли допотопными приборами состав воздуха, что-то записывали, вероятно, для уточнения условий обитаемости… Через дней десять мы уже боролись с потницей и прочими кожными напастями. Последствия от жизни в такой «среде обитания» многие из нашего экипажа, в том числе и я сам, прочувствовали уже после похода…
      В очередной радиограмме, полученной нами из Центра, сообщалась информация о переходе из Афин во Францию отряда боевых кораблей США во главе с флагманом 6-го флота крейсером «Де -Мойн». Покорпев над картой, мы вместе с опытным штурманом старшим лейтенантом Р. Корелиным прикинули время и место возможной встречи. По расчетам выходило, что наши курсы пересекутся в пространстве между островом Мальта и побережьем Туниса. Расчеты частично оправдались, и около следующего полудня наши гидроакустики обнаружили шумы винтов отряда американских кораблей.
      Тунисский пролив непрост для плавания вообще, а для подводного в особенности. Здесь с юга здесь простирается обширная материковая отмель, имеются банки и рифы, почти посередине пролива возвышается серой глыбой большой остров Пантелерия. В этой коварной теснине нам предстояло не просто расходится с целью, а сближаться с ней, да не с одной, а с многими, увертываться, следить, маневрировать по всем канонам торпедной атаки. Я решил выявить главную цель и объявил «боевую тревогу». Правда, тогда я еще не знал, что на борту «Де-Мойна» находится президент США Эйзенхауэр, возвращавшийся после визита в Грецию. Едва мои акустики успели выявить шумы шести кораблей, а я определить их курс и скорость, как обозначился поворот походного ордера. Наша подводная лодка оказалась почти в его центре. И в это время (молодцы акустики!) «нащупали» главный объект - крейсер!
      Позиция для торпедной атаки складывалась настолько благоприятной, что в боевой обстановке она, наверняка бы, увенчалась успехом, а пока. после условного «пли», мы лишь записали на пленку характерный шум крейсерских винтов.
      Почти два часа вели мы слежение за грозным кораблем, пока шумы отряда не стали стихать в наушниках гидроакустика. Они ушли, а я, подготовив шифровку для радиограммы, решил подвсплыть под перископ.
      В волнении припал к окуляру, и как только лучик света пробился через захлестываемую водой головку перископа, сразу же разглядел большой силуэт эсминца или фрегата, да так близко! Понял: стоит без хода! Скомандовал: «Заполнить быструю! Боцман, ныряй на глубину!». Не успели ответить акустики на мой запрос, как в сторону лодки посыпался «горох» эхопосылок. Работал мощный гидролокатор. Нас засекли!
      Потом уже в спокойной обстановке, мы анализировали, как и почему лодка была обнаружена, но в те первые минуты ситуация была аховая!
      Весь акустический горизонт был забит шумами преследователей. Трое суток мы уклонялись, как учили и как могли. Ясно было одно: появление неизвестной подводной лодки вблизи флагманского корабля, да еще и с президентом на борту - здорово озадачило американских адмиралов. В помощь надводным противолодочным силам они бросили всю свою патрульную авиацию. В Тунисском и Мальтийском проливах была развернута массированная поисковая операция.
      Посоветовавшись со старпомом, капитан-лейтенантом И. Соколовым (впоследствии он командовал атомоходом) и штурманом, мы решили изменить предписанный нам маршрут возвращения лодки - оставить проливы к северу и отказаться от подвсплытий на очередные сеансы связи.
      На всю жизнь врезались мне в память экзотические названия островов - Линос, Лампедуз - за которыми, после многих попыток нам удалось, наконец, оторваться от преследователей. Опытные механики - старшие лейтенанты А. Скачков и В. Пятак смогли в очень короткие промежутки подзаряжать аккумуляторы, не щадя при этом «здоровье» батареи. И конечно же, выручала слаженность в действиях всего экипажа. Сколько бы ни всплывали «под РДП» - (режим «работа дизеля под водой») как бы срочно не уходили на глубину, все работали как черти, не допустив ни одного сбоя… Хотя однажды мотористы, валившиеся с ног от усталости допустили ошибку, которая едва не стала роковой - при срочном погружении они не успели задраить шахту подачи воздуха дизелям и в пятый отсек хлынули тонны забортной воды… К счастью успели во вовремя перекрыть широкогорлую трубу. Спустя три года подобная же оплошность стоила жизни всему экипажу североморской подводной лодки С-80, которой командовал мой друг Анатолий Ситарчик. (Рассказ об этом впереди - Н.Ч.) Да и подводный наш ракетоносец К-129 принял свою смерть именно в таком же режиме движения - под РДП. Мы же, не осознавая тогда до конца весь риск подобного хода, шли едва ли не сутками, выставив над водой свою «дыхательную трубу». Бог миловал…
      Американцы искали нас много севернее тех мест, где мы находились, руководствуясь шаблонными представлениями о вероятных действиях советских подводников. К исходу третьих суток мы убедились, что наш замысел удался и наконец-то передали радиограмму о возвращении в базу…
      Мы всплыли во Влёрском заливе почти там же, где и погрузились. Однако верхний рубочный люк никак не отдраивался - его стальная крышка прикипела к комингсу после месячного пребывания в соленой воде. Нам пришлось немало поорудовать кувалдой, прежде, чем удалось увидеть белый свет и вдохнуть свежего воздуха.
      К сожалению, сколь-нибудь организованного отдыха нашему экипажу, вернувшегося после таких передряг, не предоставили. Моряки довольствовались «сном до упаду» да горяченьким душем, семейные офицеры - домашним уютом. Я же все это время корпел со своими заместителями над отчетом о походе. На душе скребли кошки.
      Реакция московского начальства на факт обнаружения нашей лодки американскими силами ПЛО, была весьма суровой. Для объяснений в Москву был вызван комбриг - капитан 1 ранга С. Егоров. Позже он рассказывал, как гневалось штабное начальство и как министр обороны дал указание снять командира С-360, то есть меня, с должности.
      С тем бы и улетел обратно комбриг - его объяснения об особой обстановке в Средиземном море никем всерьез не принимались, но неожиданное спасение пришло от самого Никиты Сергеевича Хрущева. Из иностранных источников ему стало известно, как неуютно почувствовал себя президент Эйзенхауэр, когда вблизи его крейсера оказалась иностранная подлодка, да еще, как выяснилось, советская!
      Никита Сергеевич пришел от такой информации в доброе расположение духа и повелел достойно отметить подводников.
      Вскоре я получил назначение на должность заместителя командира 40-й бригады подлодок. Вот уж, поистине, непредсказуема судьба морская!
      На память о той встрече с Эйзенхауэром остался рубец на сердце - от токсического миокардита, который я перенес в походе.
 

 
       Этому военному приключению ровно сорок лет. Оно уже давно стало фактом нашей новейшей истории… Но как созвучно оно нынешним событиям на Балканах и очередному контрапункту российско-американских отношений. И еще один грустный вывод: как мало мы знаем, и потому как мало мы ценим наших воистину национальных героев.
       Перископ советской подлодки на дистанции торпедного залпа от президентского корабля вызвал шок в Пентагоне. Там никто не ожидал, что советский флот столь дерзко обозначит свое присутствие в регионе, который американцы привыкли считать своим "большим теплым озером", вторым Мичиганом. Однако советский флот зубами вцепился в "чашу трех континентов", в которой полтора века назад победно реяли синекрестные флаги Ушакова и Сенявина.
       Второе наше столкновение в морях до сих пор помнит весь мир - Карибский кризис.
       Осень 1962 года… Четыре советские дизельные подводные лодки (Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130) пришли в Карибское море с Севера, чтобы прикрывать переброску наших ракет на Кубу. Американский флот взял остров в плотную морскую блокаду…
 

История вторая - год 1962-ой

      
 

ГЕРОИ САРГАССОВА МОРЯ

       Тогда, в 62-ом, их бросили под американские авианосцы, как бросали в 41-ом пехоту под немецкие танки.
      И когда в ярко-синих волнах Саргассова моря всплыла под дулами американских крейсеров черная в кровавых подтеках сурика рубка подводной лодки, все, кто был наверху увидели без биноклей, как из люка вылез неимоверно худой - в одних трусах - человек, бледный, как картофель из погреба, весь в странных зеленых пятнах, шатаясь под ветром, он с трудом поднялся на мостик и, опираясь на древко, развернул бело=синее полотнище Военно-Морского Флага СССР.
 

Идет война «холодная», секретная война!

 
      Самой яростной, самой опасной схваткой советского и американского флотов за все десятилетия «холодной войны» была та, что разыгралась поздней осенью 1962 года. В ответ на морскую блокаду США Кубы Хрущев приказал бросить в Карибское море подводные лодки. В случае перехвата советских судов, они должны были нанести по американским кораблям удар из-под воды. Генсек и министр обороны были уверены, что в зону конфликта ушли подводные атомные крейсера. Но единственный пока что на флоте ракетоносец К-19 находился после тяжелейшей аварии с реактором в ремонте, а все остальные атомарины только-только вводились в строй. Выбор главкома пал на Четвертую эскадру дизельных подводных лодок в Полярном. А там нашли, что лучше всего к реальным боевым действиям готова 69-ая бригада, точнее ее ядро в составе больших торпедных субмарин Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130 - «букашек», как называли их моряки по литере «Буки».
      Это была самая настоящая авантюра, вызванная обстоятельствами почти что военного времени: направить подводные лодки, приспособленные к условиям Арктики в жаркие тропические моря. Все равно что перебросить пингвинов на выживание в Африку. Все равно, что соваться в воду, не зная броду. А «брода» в тех неведомых водах не знал никто, даже родимая гидрографическая служба. Еще ни одна советская субмарина не взрезала своими винтами глубины клятого Бермудского треугольника, не бороздила полное мрачных легенд Саргассово море, не форсировала забитые рифами проливы между Багамскими островами. Но самое главное, что и военная наша разведка не знала толком какие ловушки противолодочной обороны США, приуготовлены на случай большой войны. Никто не знал сколько противолодочных авианосцев и других кораблей бросит Пентагон на поиск советских лодок. Шли в неведомое…
      Напрягало нервы и то, что впервые подводники брали с собой в дальний поход торпеды с ядерными зарядами - по одной на каждую лодку.
      В самый последний момент новоиспеченный контр-адмирал, командир 69-й бригады, слег в госпиталь. Его военный опыт четко просчитывал: шансов на успех нет. И тогда флагманом почти что обреченной четверки назначили капитана 1 ранга Виталия Агафонова.
      - Есть! - Ответил Агафонов и командиру эскадры, и командующему Северным флотом на слова о «важном задании партии и правительства». Особо раздумывать было некогда. На сборы в родном Полярном и расчеты с береговой базой начальство отпустило два часа.
      Виталий Наумович Агафонов только что отметил свое сорокалетие. Этот спокойный, рассудительный и хваткий мужичек из вятских крестьян доставил президенту Кеннеди, может быть, самую острую головную боль. Во всяком случае много дней кряду американский президент сообщал по телевидению своему народу о ходе большой охоты за «красными октябрями». Вместо четырех русских лодок Кеннеди и его адмиралы насчитали пять…
      Итак, были сборы недолги. И по-особому секретны. Никто, включая и командиров подлодок не знал, конечной точки маршрута. Чтобы сохранить военную тайну похода, штурманам назначенных кораблей выдали комплект карт всего Мирового океана. Поди, догадайся какую из них придется расстилать на прокладочном столе?
      Коммунистам приказали сдать партбилеты в политотдел. Лодки вывели из Полярного в глухую Сайду-губу, оцепленную тройной линией охраны.
      - Четыре пакета с боевым распоряжением на поход были вложены в общий пакет с грифами «Совершенно секретно» и «Вручить лично командиру 69-й бригады ПЛ». - Вспоминает Агафонов. - Вскрывать пакеты мы должны были только с выходом в море, а объявлять экипажам куда и зачем идем - уже в океане. В принципе задача у нас была не самая отчаянная: совершить скрытный переход через Атлантику и обосноваться в кубинском порту Мариель, это чуть западнее Гаваны. Но, как говориться, гладко было на бумаге…
      Рассказ бывшего комбрига дополнили записки командира Б-4 капитана 2 ранга Рюрика Кетова:
       «Провожать нас прибыл заместитель Главнокомандующего ВМФ адмирал Фокин… Фокин спрашивает:
       - Давайте, товарищи, говорите, что вам неясно?
       Все мнутся. Тут начальник штаба Вася Архипов:
       - Нам неясно, зачем мы взяли атомное оружие?
       - Установка такая. Вы должны с ним освоиться, - ответил кто-то из начальства.
       - Хорошо. Но когда и как его применять?
       Молчание. Потом Фокин выдавил, что не имеет полномочий сообщать об этом. Начальник Главного штаба флота адмирал Россохо крепко выругался и произнес:
       - Так вот, ребята, записывайте в журналы: «Применять спецоружие в следующих случаях. Первое, когда вас будут бомбить и вы получите дырку в прочном корпусе. Второе, когда вы всплывете и вас обстреляют, и опять же получите дырку. И третье - по приказу из Москвы!».
 
      Не могу представить, что творилось в те дни на душе Агафонова. Полярнинская эскадра вступила в свою самую черную полосу. Сначала безвестно сгинула в море со всем экипажем подводная лодка С-80. Потом, в январе, рванули торпеды на стоявшей в гавани Б-37. Чудовищный взрыв разворотил не только злополучную субмарину, но и сошвартованную с ней С-350, унеся более ста двадцати моряцких жизней. Летом, в июле, запылал пожар в носовом торпедном отсеке Б-139, обещая подобный же губительный взрыв. Агафонов, оставшись на эскадре за старшего, бросился на мостик горящей лодки и приказал немедленно отходить от причала. Он вывел Б-139 на середину Екатерининской гавани - если грохнут торпеды, то хоть другие корабли не пострадают. О себе не думал. Пожар укротили только к вечеру - через семь часов после возгорания… И вот теперь этот поход - в самую пасть супостата, как называли подводники вероятного противника. В Полярном оставались жена и двое сыновей. Сможет ли Люба вырастить их одна, если и их ждет участь С-80? Написать завещание? А что завещать-то? Квартира казенная, кортик да два чемодана нажитого.
      Что там доктор говорит? Камни в печени? Какая ерунда!…
      Любовь Гордеевна Агафонова работала в гидрометеослужбе эскадры. Почти как в песне: «Ты, метеослужба, нам счастье нагадай!».
      
 

«Мы думали в Главном штабе засел шпион…»

 
      
      За островом Кильдин подводные лодки погрузились и двинулись на запад походным строем.
      И пошли корабельные лаги отсчитывать мили и моря - Баренцево, Норвежское, Исландское, Северная Атлантика, Саргассово… Их путь к берегам Америки был перекрыт противолодочными рубежами НАТО, приведенными в повышенную активность ввиду обострения отношений между США и СССР. Сначала проскользнули незамеченными через линию корабельных дозоров и воздушных патрулей между самым северным мысом Европы Нордкап и норвежским островом Медвежий. Затем так же скрытно форсировали Фареро-Исландский рубеж, контролируемый британским флотом и американскими самолетами, взлетавшими с Исландии. Наконец, вышли в просторы Атлантики и взяли курс на Бермудские острова, где их ждал самый главный противолодочный барьер: между Ньюфаундлендом и Азорскими островами…
      С первых же походных дней они сразу же угодили в жестокий шторм осеннего океана.
      Главный штаб задал явно нереальную скорость для скрытного подводного перехода - 9 узлов. Чтобы выдержать контрольные сроки, приходилось всплывать по ночам и наверстывать упущенное время под дизелями. Всплывать приходилось и для зарядки аккумуляторных батарей. Вот тут-то затяжной шторм уродовал корабли по черному. Волны обрушивались с такой силой, что сдирали стальные листы легкого корпуса. Швыряло так, что в аккумуляторных ямах выплескивался электролит, спящих выбрасывало из коек, ломало ребра вахтенным офицерам о планширь, а сигнальщикам выбивало биноклями зубы, если вовремя не увертывались от водопадного удара. Верхняя вахта стояла в резиновых гидрокомбинезонах, приковав себя цепями к перископным тумбам, чтобы не смыло за борт. Но шли, точно минуя в положенные сроки контрольные точки маршрута.
      От Азорских островов повернули на Багамы. Резко потеплело. Температура забортной воды поднялась до 27 о Цельсия. Начиналось новое истязание - жарой, духотой, пеклом. У тех, кто еще ныне жив, до сих пор выступает на лбу испарина при слове «Саргассы». Да, это были тропики и жара, несмотря на исход октября, стояла тропическая. Даже глубина не охлаждала перегретые корпуса лодок. Отсеки превратились в автоклавы, в которых плавились пайковый шоколад и пластилиновые печати. Механизмы исходили маслом, люди - потом, сосновые переборки в жилых отсеках - смолой.
      Надвигался самый главный противолодочный рубеж - между островом Ньюфаундлендом и Азорским архипелагом… Когда-то мореплаватели считали Саргассово море непроходимым из-за зарослей гигантских водорослей, цеплявшихся за днища кораблей. Американцы сделали этот миф явью, только вместо исполинских растений по морскому дну стелились тысячи километров кабелей, связывающих разбросанные по вершинам подводных гор гидрофоны-слухачи в единую оповестительную систему. Система «Цезарь» была приуготовлена на случай большой войны в океане, и случай этот, посчитали американцы, наступил: систему освещения подводной обстановки ввели в боевой режим. Операторы береговых станций сразу же засекли технические шумы на общем биофоне океана. Откуда Агафонов мог знать, что дальше его «букашки» подстерегает еще более мощная и разветвленная система подводного целеуказания СОСУС? Подводники оказались в положении разведчиков, которые надеялись укрыться в лесу, где под каждым кустом торчал микрофон, а из каждого дупла подглядывала видеокамера. Стоило только на минуту поднять перископ, как радиометрист тут же докладывал о работе американских радаров, обозревавших поверхность океана с противолодочных кораблей и патрульных самолетов. Ныряли, но проходило время и уже гидроакустик тревожным голосом сообщал о шумах винтов, приближающихся фрегатов. Лодки уклонялись от них, следуя новейшим тактическим разработкам. Тем не менее при повторных попытках глотнуть воздуха, подвсплытие заканчивалось очередным пируэтом над бездной.
      - Куда не уйдешь - всюду тебя поджидают! - Рассказывает бывший помощник командира Б-36 Анатолий Андреев. - Мы даже стали думать, что в Главном Штабе ВМФ засел шпион, который четко отслеживал все наши маневры.
      Однако невидимый и неслышимый подводный соглядатай залег на дне Саргассова моря. Вот на его прозрачной во всех отношениях арене и разыгралась драма северофлотских подводных лодок. Драма, едва не ставшая трагедией…
 

КАРИБСКАЯ КОРРИДА

 
      Год 1962-ой после рождества Христова мог стать последним годом нашей эры… Два человека решали судьбу своих стран, судьбу каждого из нас, а в общем-то жизнь каждого сущего на планете: лидеры ядерных сверхдержав - Джон Кеннеди и Никита Хрущев. Каждый из них мог отдать приказ об атомном ударе. Но был и третий человек, который так же, как и они решал для себя этот мучительный вопрос. Вопрос по разумению Бога, а не простого смертного. Ему же тогда было столько, сколько и распятому Богу - тридцать три. О нем не знал ни Кеннеди, ни Хрущев. О нем и сейчас никто ничего толком не знает… Но он был и он жив в отличие от своих высокопоставленных однодумцев, и я еду к нему домой - на северную окраину столицы: в Медведково.
      Капитан 1 ранга в отставке Николай Александрович Шумков.
      В той дьявольской корриде американских кораблей и советских подводных лодок он был единственным командиром, который имел опыт стрельбы ядерными торпедами…
      
 

Саргассово море. 25 октября 1962 года.

 
      
      Когда командир большой океанской подводной лодки Б-130 капитан 3 ранга Шумков получил из Москвы распоряжение - «Перейти на непрерывный сеанс связи» - он понял, что до войны с Америкой, до новой мировой - термоядерной - войны остались считанные часы, если не минуты.
      Непрерывный сеанс связи - это значит, что вот-вот поступит приказ «применить спецоружие» по кораблям противника. За противником далеко ходить не надо - американские эсминцы и фрегаты галсируют прямо над головой. Главная цель - противолодочный вертолетоносец «Эссекс» - тоже неподалеку, в пределах досягаемости дальноходной торпеды с ядерным БЗО (боевым зарядовым отделением).
      «Непрерывный сеанс» - это значит, что лодка постоянно должна находится с выставленными над водой антенной и перископом. И это в прозрачнейшей воде Саргассова моря, и это в скопище противолодочных кораблей, которые во всю ищут шумковскую лодку и уж, наверняка, не упустят случая «нечаянно» пройтись килем по ее рубке, как только заметят белый бурун перископа. Но приказ есть приказ, и Шумков держался на 12-метровой глубине, режа волну поднятой антенной и обоими перископами - зенитным и командирским.
      Нет худа без добра - лодочный «осназовец» (радиоразведчик) подключился к антенне и тщательно прослушивал эфир. Он-то и принес в центральный пост последний радиоперехват:
      - Товарищ командир, с авиабазы Рузвельтрост вылетел противолодочный самолет «Нептун». Он получил распоряжение иметь бортовое оружие в готовности к применению.
      Час от часу не легче… Слово, которое второй месяц ныло в мозгу, как больная жилка, становилось реальностью: ВОЙНА! Два носовых аппарата были заряжены атомными торпедами. Как они взрываются Шумков знал лучше, чем кто-либо. Год назад он стрелял ими в бухте Черной на Новой Земле.
 

Новая Земля. Октябрь 1961 года

 
      Сначала был залп для надводного взрыва атомного БЗО. Шумков наблюдал за ним в перископ, надев густо затемненные очки. Но и сквозь них пронзительная вспышка света больно резанула по глазам. А дальше как на учебном плакате - над Черной бухтой встал дымный грибовидный смерч…
      Вторую атомную торпеду он выпустил три дня спустя. Она вышла с заглублением в 30 метров и пока неслась в назначенный квадрат, Шумков успел увести свою Б-130 за скалу. Но и там он ощутил, как вздрогнул океан, словно раненный кит… Огромный водяной горб вспучился посреди бухты. Гидродинамический удар встряхнул подводный корабль. Хорошо, что успели выключить гидроакустическую аппаратуру…
      За те испытательные взрывы китель молодого офицера украсил орден Ленина. Именно поэтому Шумкова, как единственного командира, имевшего реальный опыт стрельбы атомными торпедами, и направили к берегам Кубы - под Америку. Да и экипаж Б-130 был под стать командиру - сплаванный, сбитый, обученный, матросы по четвертому году служили, с такими хоть к черту на рога, хоть на прорыв американской блокады…
      Итак, в ответ на морскую блокаду США Кубы Хрущев приказал бросить в Карибское море подводные лодки. В случае перехвата советских судов, они должны были нанести по американским кораблям удар из-под воды…
 

Саргассово море. Октябрь 1962 года

 
      
      Мир качался на грани бездны. Это чувствовали все - от русского командира до американского президента. Джон Кеннеди на встрече с журналистами вдруг стал читать наизусть стихи:
      Бой быков. Горлопаны толпою
      Собрались на огромной арене,
      Но один лишь из них все знает,
      Он один лишь с быком сразится…
      Тем временем коррида в Саргассовом море становилась все ожесточеннее.
      … Шумков не стал ждать, когда прилетит противолодочный самолет, имевший приказ о применении бортового оружия, и велел погружаться. Однако американцы уже засекли подвсплывшую на сеанс связи субмарину.
      Корабли неслись на всех парах с явным намерением таранить русскую лодку. От удара по корпусу спасли сорок секунд запоздания ближайшего эсминца и двадцать метров уже набранной глубины. Вой рубящих воду винтов пронесся над головами подводников… А если б меч форштевня все же врезал по рубке субмарины? Пятикилометровая глубина надежно бы скрыла братскую могилу семидесяти восьми моряков. И никаких проблем с международной ответственностью. Сгинула лодка в Бермудском треугольнике так же безвестно, как пропала С-80 в Баренцевом море или дизельный ракетоносец К-129 в районе Гавайских островов - никаких нот, и никаких протестов. Кому, за что? Кто видел? Кто докажет? Воистину, концы в воду…
      Что толку переживать о собственной участи, когда на кону стояла судьба планеты - быть или не быть? Больше всего его сейчас тревожило одно: успеет ли он с ответным ударом или его отправят в пучину не за понюшку табака.
      А за бортом уже рвались глубинные бомбы: громыхнуло слева… Громыхнуло справа…
      Шумков хорошо помнил последнее напутствие начальника штаба Северного флота адмирала Рассохо: «Оружие применять только по приказу из Москвы. Но если ударят по правой щеке - левую не подставлять!»
      Рвануло так, что погасли плафоны.
      - Центральный! Взрыв на носовой надстройке! - Прокричал динамик голосом командира первого отсека.
      - Осмотреться в отсеках! - Это было все, что мог ответить первому Шумков.
      - Нас бомбят! - Мрачно уточнил кто-то ситуацию. Врубили аварийное освещение, и Шумков сразу же ощутил на себе с полдюжины взыскующих взглядов. Они мешали сосредоточиться и понять - «это что, тебя уже ударили по правой щеке? Надо отвечать?»
      И тут его осенило (а если б не осенило?!): это не бомбежка. Это американцы швыряют в воду сигнальные гранаты - три взрыва по международному коду приказ немедленно всплыть. Но Б-130 стремительно погружалась. Третья граната упала прямо на корпус и ее взрыв заклинил носовые рули глубины.
      Глубиномер показывал 160 метров. Это до поверхности моря. До предельной глубины погружения еще меньше. А до грунта - аж пять с половиной километров. Эх, недаром древние пили за живых, за мертвых и за тех, кто в море. Помяните и нас там, в Полярном! «Не думали, братцы, мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…» Похоже, амба!
      - Центральный! Шестой топит!!…- Вскрикнул динамик межотсечной связи и нехорошо замолчал. В шестом - гудят гребные электромоторы, там ходовые станции под напряжением… Туда соленой воды плеснуть все равно, что бензином тлеющие угли окатить. Вот только пожара до полной беды не хватало! «Господи, спаси и сохрани!» - сама собой припомнилась молитва бабушки, сибирской казачки…
      - Центральный! Течь ликвидирована! Шестой…
      - Есть, шестой!
      Ладонь Шумкова стерла со лба холодную испарину. Холодную! Это в сорокаградусном-то пекле.
      А корпус лодки звенел, будто по нему хлестали бичами. Хлестали, только не бичами, а импульсами гидролокаторов. Эсминцы, нащупав ультразвуковыми лучами стальную акулу, взяли ее в плотную «коробочку». Шумков попытался вырваться из нее на жалких остатках энергозапаса. Дергался вправо, влево, менял глубины - куда там. Что-что, а электроника у американцев классная. Сталь стонала под ударами посылок. Виски от них ныли…
      А тут еще в центральном посту возникла фигура мичмана-радиоразведчика.
      - Товарищ командир, прошу прощения - ошибочка вышла. В радиограмме было не «оружие приготовить», а поисковую аппаратуру.
      У Шумкова уже не было сил послать его подальше…
      Чтобы хватило электричества на рывок, командир приказал выключить электроплиты камбуза и сократить освещение в отсеках до предела. В душной жаркой полутьме застыли у приборов и экранов тени растелешенных до трусов людей с полотенцами на шее. Больше всего берегли акустиков - «глаза» подводной лодки.
       «Чтобы у нас не было теплового удара, - вспоминает флагманский специалист бригады ныне контр-адмирал в отставке В. Сенин, - нам на получасовую вахту выдавали пол-литра воды, по температуре и вкусу похожую на мочу. Несмотря на это гидроакустическая вахта неслась непрерывно, положение преследовавших нас эсминцев постоянно фиксировалось в вахтенном аппаратном журнале, хотя он и был обильно залит нашим потом.»
      Шумков:
      - Удивить - победить! Удивить американцев мы могли только одним: развернуться на циркуляции и рвануть в сторону Америки. Что мы и сделали…
      Эсминцы-охотники и в самом деле этого не ожидали. Полуживая рыбина вырвалась из сети гидролокаторных лучей и на пределе сил вышла из зоны слежения. Б-130 уходила от преследователей со скоростью…пешехода. Старая и порядком истощенная батарея, которую не успели сменить перед походом, выжимала из своих пластин последние ампер-часы. Забрезжившая было надежда на успешный исход поединка снова стала меркнуть, едва акустик бросил в микрофон упавшим голосом:
      - По пеленгу… слышу работу гидролокатора.
      Шумков сник - сейчас снова накроют. Знать бы ему тогда, какой переполох вызвал его четырехчасовый отрыв на противолодочном авианосце «Эссекс», в группировку которого входили незадачливые эсминцы. В воздух были подняты все палубные самолеты и вертолеты. Эсминцы строем фронта бороздили квадрат за квадратом. Искали всей мощью поисковой радиоэлектроники - под водой и над водой.
      А скорость Б-130 упала до полутора узлов. Дряхлый старец тащится быстрее. Батарея разрядилась, как доложил механик, почти «до воды». Если замрет самый слабосильный мотор экономхода, то лодку просто не удержать на глубине - начнет тонуть. Всплывать?
      Шумков оглядел мокрые изможденные лица своих людей, заросшие черной щетиной. Четвертые сутки они дышали не воздухом даже - чудовищным аэрозолем из паров соляра, гидравлики, серной кислоты, сурьмянистого водорода и прочих аккумуляторных газов. Эта адская взвесь разъедала не то что легкие - поролоновые обрезки, которыми были набиты подушки. Шумков не сомневался, что его экипаж дышал бы этим ядом и пятые, и шестые, и седьмые сутки, если бы позволял запас энергии для подводного хода. Но он иссяк раньше, чем человеческие силы.
      - По местам стоять! К всплытию!
      Американские вертолетчики, зависнув над морем, с замиранием сердца следили, как в прозрачной синеве водной толщи смутно забрезжило длинное тело черного чудища. Первыми вынырнули змееголовый нос и фас узколобой глазастой рубки. Б-130 - по американской классификации лодка типа «фокстрот» - всплыла в позиционное положение. Без дизелей подводники не могли даже продуть остаток балласта.
      Эсминцы немедленно взяли лодку в тесное кольцо. Так конвоиры держат пойманного беглеца.
      Сгрудившись у лееров, американские моряки в белых тропических шортах и панамках, побрасывали в рот поп-корн и с интересом разглядывали полуголых в синих разводах людей, которые жадно хватали ртами свежий воздух. Откуда им было знать после своих настуженных кондиционерами кают и кубриков, из какого пекла вырвались эти доходяги? И уж вовсе не могли догадаться о том, что синий цвет их телам придавали линючие синие трусы и майки фасона «Родина дала, Родина и смеется».
      В Москву полетела неслыханная, немыслимая, убийственная шифрограмма: «Вынужден всплыть. Широта… Долгота… Окружен четырьмя эсминцами США. Имею неисправные дизели и полностью разряженную батарею. Пытаюсь отремонтировать один из дизелей. Жду указаний. Командир ПЛ Б-130.»
      Этот текст радиотелеграфисты выбрасывали в эфир 17 раз. Американцы забивали канал связи помехами. Понадобилось шесть часов, чтобы Москва узнала о беде «сто тридцатки»…
      - Все инструкции предписывали всплывать только в темное время суток, - вспоминает ныне Шумков, - я же вопреки им тянул со всплытием до рассвета. Почему? Да потому что в темноте им было бы легче скрыть факт тарана. На свету же увидели бы многие…
      Эсминец «Бэрри» (бортовой номер DD 933) ринулся на нас, нацелив форштевень на середину лодки. Мы же лежали в дрейфе - не отвернуть, ни уклониться. Я стоял на мостике. Метров за тридцать корабль резко отвернул в сторону - нас обдало отбойной волной. Я немедленно передал семафор на флагманский корабль «Блэнди»: «Дайте указание командиру эсминцу бортовой номер DD 933 прекратить хулиганство.»
      «Бэрри» застопорил ход. Он покачивался от нас в полста метрах. Я хорошо видел его командира - рыжего, в отглаженной белой рубашке, с трубкой в руке. Он смотрел на меня сверху вниз - мостик эсминца выше лодочной рубки. Поодаль стоял здоровенный матрос-негр - он весьма выразительно показывал нам на носовой бомбомет «Хеджихог» - мол, вот чем мы вас накроем, если попытаетесь нырнуть… Это можно было пережить. Вале Савицкому было еще хуже. Когда подняли его Б-59, американский оркестр сыграл в его честь «Фар де дудль», что-то вроде нашего «Чижика-пыжика».
      Среди тех, кто разглядывал с борта «Бэрри» русскую субмарину, был молодой лейтенант Петер Хухтхаузен. Пройдут годы и он станет военно-морским атташе США в СССР. Я познакомился с ним в Америке - во флотском «академгородке» Аннаполисе. Он хорошо помнил те дни:
      - Разумеется, мы смотрели на русские субмарины, как на незваных гостей. Ведь всего каких-то двадцать лет назад в этих же самых водах действовали германские подводные лодки. Однако никакой ненависти к вашим морякам мы не испытывали. Все понимали, что это продолжение большой политики иными средствами. Никто не хотел большой войны да еще с русскими.
      Русские тоже не хотели термоядерного побоища, несмотря на обещания советского лидера «показать Кузькину мать». В самые пиковые дни «карибского кризиса» Хрущев направил Кеннеди необычное послание - граммпластинку с записью песни «Хотят ли русские войны?». Такая же граммпластинка была на лодке и Шумкова. Никто не хотел воевать…
 
 
      Если бы офицеры в ту пору были верующими, то любой командир-дизелист ежеутренне и ежевечерне возносил бы Богу одну-единственную молитву: «Господи, не попусти потерять ход в океане! Спаси и сохрани наши дизеля! А о душах мы сами позаботимся…»
      На больших океанских подводных лодках 641 проекта стояли три дизеля, три линии вала, три винта. Один скиснет, есть еще два, на худой конец и на одном управиться можно. Но на «сто тридцатке» вышли из строя сразу все три довольно новых форсированных двигателя. Это было много больше, чем пресловутый «закон подлости». Тут попахивало мистикой Бермудского треугольника, на южных границах которого и крейсировала Б-130. А точнее халтурой рабочих Коломенского завода, по вине которых треснули приводные шестерни. Запасные детали такого рода в бортовой комплект не входили. Их даже не оказалось потом на складах Северного флота. Вышедшие из строя дизели подлежали только заводскому ремонту. Для капитана 2 ранга Шумкова это был приговор судьбы. Из Москвы пришел приказ - возвращаться домой, идти в точку встречи с буксиром.
      …С грехом пополам мотористы Шумкова наладили один дизель и медленно двинулись на норд-ост - на встречу с высланным спасательным судном СС-20. Эсминцы сопровождали коварный «фокстрот» до точки рандеву, пока не убедились, что подводную лодку взяли на буксир и никаких фокусов она больше не выкинет.
      Шумков:
      - Американцы проводили нас до 60-го меридиана, который Кеннеди определил как «рубеж выдворения» советских подводников. На прощанье с «Бэрри» просемафорили почему-то по-украински - «до побачення!» Однако через год я снова туда вернулся - на атомном ракетоносце К-90. А потом еще… Холодная война на морях еще только разворачивалась.
      
      Николай Александрович Шумков, капитан 1 ранга в отставке, живет в однокомнатной квартире вдвоем с женой. На книжной полке - модель подводной лодки. На настенном ковре - икона Николая Чудотворца, покровителя моряков.
      - Наверное, только он и удержал меня от рокового шага… Сегодня с горы своих лет ясно вижу по краю какой бездны мы ходили. Конечно, я мог уничтожить своей ядерной торпедой американский авианосец. Но что бы потом стало с Россией? С Америкой? Со всем миром?
 
 
      Когда убили Джона Кеннеди, моя бабушка, тверская крестьянка, пережившая две мировые войны, заплакала. Ей было жалко его - такой молодой и красивый.
      По Биллу Клинтону она плакать бы не стала. Как, впрочем, не плакала и по Хрущеву.
      «Мы зароем вас!» Эта опрометчивая фраза, брошенная американцам Хрущевым сорок лет назад, обошлась заокеанским налогоплательщикам (да и нашим тоже) в миллиарды долларов. Никто не хотел быть зарытым и потому обе сверхдержавы бешено вооружались на суше, море, в небе и под водой. Хрущев выкрикнул эти слова, ставшие девизом Холодной войны, в эйфории от самого мощного за всю историю цивилизации взрыва, который произвели советские специалисты. Тогда, 30 октября 1961 года над Новой Землей вспыхнуло на полторы минуты Новое Солнце - термоядерное, мощностью в 50 мегатонн тротилового эквивалента.
      Мог ли подумать тогда лидер мирового коммунизма, что его сын станет гражданином именно той страны, которую его отец, отчаявшись догнать «по молоку, мясу и маслу», пообещал зарыть с помощью сахаровской супербомбы?
      Этот факт можно было бы считать красноречивым итогом Холодной войны, если бы в тот год, когда Хрущев-младший давал свою клятву на верность Соединенным Штатам Америки, полторы сотни молодых его бывших соотечественников не отправились в калужские леса на поиски обломков самолета, в котором погиб в войну старший лейтенант Леонид Хрущев - старший брат новоиспеченного американца. Я видел обрывок его шлемофона, который вместе с осколками пилотского фонаря принес в редакцию поисковик Вадим Чернобров. По иронии судьбы останки Леонида Хрущева опознали именно по шлемофону, сделанному в США из превосходного американского шеврета. «Леонид шика ради носил лендлизовский шлемофон» - Сообщили поисковикам его родственники. Когда Вадим приложил к пулевой пробоине в «плексе» правой форточки, продырявленный справа, обрывок шлемофона - оба отверстия фатально совпали.
      Братья Хрущовы… Братья Кеннеди… Выпущенные пули. Невыпущенные торпеды. Карибская коррида, в которой, по счастью, не пролилась кровь ни быков, ни матадоров, ни зрителей поневоле.
 

«фокстрот» в «акульей клетке»

 
      
      «Остановить нас могла только гибель!».
      Не склонный к пафосу и патетике Агафонов вывел эти слова в своих записках о походе «по плану Кама» так же просто и буднично, как замечания о запасах топлива или температуре забортной воды. Тем убедительнее они звучат…
      Через несколько суток участь шумковской лодки разделила и Б-36, которой командовал бывалый подводник капитан 2 ранга Алексей Дубивко. Б-36 почти что прорвалась в Карибское море. Она уже вошла в пролив Кайкос - главные ворота в гряде Багамских островов, разделяющих Саргассово и Карибские моря. Однако неожиданное распоряжение Главного штаба заставило ее выйти из пролива и занять позицию поодаль. Этот, до сих пор непонятный Дубивко приказ, навлек на «тридцатьшестерку» позор принудительного всплытия. Все было почти что так, как у Шумкова. После двухсуточного поединка с кораблями-охотниками, разрядив батарею «до воды», Б-36 всплыла на радость супостату.
      «Нужна ли помощь?" - запросил по светосемафору флагманский эсминец «Чарльз Сесил», не сводя с лодки наведенных орудий.
      - Пожалел волк кобылу! - Усмехнулся Дубивко, но на запрос велел передать: «Благодарю. В помощи не нуждаюсь. Прошу не мешать моим действиям.»
      Но именно для этого и собрались вокруг всплывшего «фокстрота» американские эсминцы. Именно для этого маячил невдалеке железный айсберг авианосца, с которого то и дело взлетали вертолеты, чтобы эскортировать русскую подлодку с воздуха. Причина такой сверхплотной опеки скоро выяснилась - радиоразведчик принес командиру бланк с расшифровкой перехвата. Это было личное распоряжение президента Кеннеди командиру поисковой авианосной группы: «Всплывшую русскую субмарину держать всеми силами и средствами».
      Тем временем все три дизеля исправно били зарядку разряженных аккумуляторов. Ненормально высокая температура электролита - 65 о! - затягивала эту и без того длительную процедуру. Нет худа без добра: успели зато отремонтировать то, что нельзя было починить под водой, а главное - разработать маневр отрыва. После «совета в Филях», проведенного в офицерской кают-компании, Капитан 2 ранга Дубивко, человек хитроумный от природы, составил себе окончательный план действий. Главная роль в нем отводилась гидроакустикам. В нужный момент, настроившись на частоту посылок «Чарльза Сесила», они должны были забить приемный тракт его гидролокатора своими импульсами. А пока, развернув нос лодки в направлении Кубы, Дубивко выжидал. Выжидал очередной смены воздушных конвоиров. Когда дежурная пара «Си Кингов» - «Морских королей» - улетела заправляться на авианосец, а их сменщики еще раскручивали на палубе винты, Дубивко скомандовал «срочное погружение». Никогда еще лодки не погружались столь стремительно. Уйдя за считанные секунды на глубину, Дубивко круто изменил курс и поднырнул под флагманский эсминец. Затем спикировал на двести метров вниз и на полном ходу, описав полукруг, лег на обратный курс - прочь от Кубы. Все это время гидроакустики, включив излучатели на предельную мощь, слепили экраны своих коллег-противников на эсминце. Так и ушли, вырвавшись из «акульей клетки».
      - Ну, теперь Кеннеди даст им деру! - Радовались в отсеках.
      Видимо, и в самом деле, дал, потому что американские противолодочники, озверев от выходок русских подводников во всю отыгрались на третьей «поднятой» субмарине - Б-59 (Командир капитан 2 ранга Валентин Савицкий). Она всплыла посреди поискового ордера в миле от авианосца «Рэндолф», стоявшего в охранении дюжины крейсеров, эсминцев и фрегатов. В предрассветной темени на лодку спикировал палубный штурмовик «Треккер». Душераздирающий рев моторов, снопы мощных прожекторов оглушили и ослепили всех, кто стоял на мостике. В следующую секунду из-под крыльев самолета вырвались огненные трассы, которые вспороли море по курсу Б-59. Не успели опасть фонтаны поднятой снарядами воды, как с правого борта пронесся на высоте поднятого перископа второй штурмовик, подкрепив прожекторную атаку пушечной очередью по гребням волн. За ним немедля пролетел третий «Треккер», разрядив свои пушки вдоль борта беспомощной субмарины. Потом - четвертый, пятый… Седьмой… Десятый… Двенадцатый…
      Едва закончилась эта воздушно-огненная феерия, как к лодке ринулся эсминец «Бэрри», должно быть, полюбоваться произведенным впечатлением. С кормы, справа и слева подходили еще три его собрата, нацелив на «фокстрот» расчехленные орудийные автоматы, торпедные аппараты и бомбометы. Намерения у них были самые серьезные. Вот когда Савицкий искренне пожалел, что на лодки 641 проекта перестали ставить пушки. В ружейной пирамиде второго отсека хранились лишь несколько карабинов для верхней вахты да с десяток офицерских пистолетов. Если бы с эсминцев перескочили на корпус абордажные группы, нечем было достойно их встретить.
      - Чей корабль? Назовите номер! Застопорьте ход! - Запросы и команды, усиленные электоромегафоном, неслись с «Бэрри» на русском языке. По-русски отвечал и Савицкий, направив в сторону эсминца раструб видавшего виды «матюгальника»:
      - Корабль принадлежит Советскому Союзу! Следую своим курсом. Ваши действия ведут к опасным последствиям!
      С антенны Б-59 срывалась одна и та же шифровка, адресованная в Москву: «Вынужден всплыть… Подвергаюсь постоянным провокациям американских кораблей… Прошу дальнейших указаний.» В эфире во всю молотили «глушилки». Только с сорок восьмой попытки (!) Москва услышала, наконец, голос «Буки полста девятой»…
      Малым ходом, ведя форсированную зарядку батареи, затравленная субмарина упрямо двигалась на запад. Весь день эсминцы-конвоиры мастерски давили на психику: резали курс под самым форштевнем, заходили на таранный удар и в последние мгновенья, резко отворачивали, обдавая лодку клубами выхлопных газов и матерной бранью, сбрасывали глубинные бомбы, норовя положить их в такой близости, что от гидравлических ударов в отсеках лопались лампочки и осыпалась пробковая крошка с подволока. При этом они чувствовали себя в полной безопасности, так как находились в «мертвой зоне» для лодочных торпед. Но время работало на подводников, точнее на их аккумуляторную батарею, чьи элементы с каждым часом зарядки наливались электрической силой.
      Б-59 шла в окружении четырех эскадренных миноносцев, которые перекрывали ей маневр по всем румбам. Единственное направление, которое они не могли преградить, это путь вниз - в глубину. Савицкого подстраховывал на походе начальник штаба бригады капитан 2 ранга Василий Архипов. Вдвоем они придумали замечательный фортель…
      … С мостика «Бэрри» заметили как два полуголых русских матроса вытащили на кормовую надстройку фанерный ящик, набитый бумагами. Подводники явно пытались избавиться от каких-то изобличающих их документов. Раскачав увесистый короб, они швырнули его в море. Увы, он не захотел тонуть - груз был слишком легок. Течение быстро отнесло ящик в сторону. И бдительный эсминец двинулся за добычей. Для этого ему пришлось совершить пологую циркуляцию. Когда дистанция между ним и лодкой выросла до пяти кабельтовых (чуть меньше километра), подводная лодка в три мгновения ока исчезла с поверхности моря. Нетрудно представить, что изрек командир «Бэрри», вытаскивая из ящика размокшие газеты «На страже Заполярья», конспекты классиков марксизма-ленинизма и прочие «секретные документы».
      Уйдя на глубину в четверть километра, Савицкий выстрелил из кормовых торпедных аппаратов имитаторы шумов гребных винтов. Так ящерицы отбрасывают хвост, отвлекая преследователей. Пока американские акустики гадали, где истинная цель, где ложная - Б-59 еще раз изменила курс и глубину, а потом, дав полный ход, навсегда исчезла для своих недругов.
 

Неуловимая «четверка»

 
      
      Только одна лодка из всего отряда - Б-4 - та самая, на которой находился комбриг Агафонов, ни разу не показала свою рубку американцам. Конечно, ей тоже порядком досталось: и ее загоняли под воду на ночных зарядках самолеты, и по ее бортам хлестали взрывы глубинных гранат, и она металась, как зафлаженный волк, между отсекающими барьерами из гидроакустических буев, но военная ли удача, а пуще - опыт двух подводных асов Виталия Агафонова и командира капитана 2 ранга Рюрика Кетова - уберегли ее от всплытия под конвоем.
      …Агафонов листал справочник по иностранным флотам. Все американские противолодочные авианосцы были построены в годы прошлой войны для действий против немецких и японских субмарин. Возможно, командиры того же «Эссекса» или «Рэндолфа» воевали в сорок пятом против японцев так же, как и лейтенант Агафонов. Теперь интриги политиканов свели их в Саргассовом море, как ярых врагов…
      Близким взрывом глубинной гранаты выбило сальник в боевой рубке. Ударила мощная струя забортной воды. Прочную рубку перекрыли нижним люком, и врубили для противодавления сжатый воздух. Заделать отверстие вызвался мичман Костенюк. В рубке стояла такая же отрава, как и во всей лодочной атмосфере. Но токсичность вредных газов под давлением резко возрастает. Мичман Костенюк устранил течь на пределе человеческих сил. Из рубки его извлекли в полуобморочном состоянии. В награду вручили банку консервированного компота. Это единственное, что принимала душа и тело в душном пекле отсеков.
      Командир Б-4 Рюрик Кетов: «Мою лодку тоже обнаруживали, преследовали и бомбили. Но отрывался, везло. Как-то, действительно чуть не подняли. Кому-то из мудрых штабистов пришла в голову идея назначить собирательный сеанс связи, в ходе которого дублировались все радиограммы в наш адрес за минувшие сутки на ноль-ноль московского времени. А в западном полушарии это как раз около четырех часов дня. При тамошней прозрачности воды, при той насыщенности противолодочными средствами, которыми обладали американцы, обнаружить нас было нетрудно. Так вот мне докладывают: «Товарищ командир, прямо по курсу опасный сигнал. Работает гидроакустический буй». Значит, где-то над нами самолет. Даю команду уйти на глубину. А начальник связи вспоминает, что нужно всплывать для приема «собирательной» радиограммы…
       Когда я слышу песню «Идет охота на волков», думаю - это про нас…
 
      Идет охота на волков, идет охота!
      На серых хищников, матерых и щенков…
      Охота на русских стальных акул продолжалась больше месяца…
 

Любовь не компот

 
      Самые страшные вахты несли мотористы. В их раскаленных дизельных отсеках температура поднималась выше 60 градусов. От тепловых ударов падали даже крепкие сибирские парни. Один из них бывший старшина 2 статьи Колобов рассказывает:
      - Для поддержания сил нам выдавали одну банку компота на четверых. Ничего иного душа не принимала… И ничего вкуснее, чем эти кисловатые вишни в собственном соку, казалось, в мире больше нет. Цедишь из кружки по капельке и думаешь, если вернусь домой живым, куплю ящик таких банок и буду пить каждый день пока пупок не развяжется. Нет, еще лучше сделаю: приеду на этот самый - посмотрел на этикетку - Ейский плодоконсервный комбинат и женюсь там на самой красивой девушке, и буду каждый день пить с ней вишневый компот и рассказывать как умирали мы от жары в этом треклятом Саргассовом море.
      После службы уехал в родной Барнаул. Конечно же, забыл о своих компотных грезах. Да только как сглазил кто: не заладилась личная жизнь и все тут! Невеста не дождалась, с другой подругой тоже ничего не вышло… И тут как-то выпала из военного билета этикетка того самого вишневого компота. На память ее тогда с лодки прихватил…
      Эх, была не была! Нарядился я в свою дембельскую форму, бушлат накинул, чуб из-под бескозырки выпустил и махнул в город Ейск. Прихожу в дирекцию плодоконсервного комбината и говорю, так мол и так, прибыл с Северного флота, чтобы поблагодарить от имени геройских подводников ваш комбинат за отличную продукцию. Прошу собрать трудовой коллектив. Собрали всех в клубе - одни женщины. Как глаза не разбегались, а одну симпатичную дивчину высмотрел… Выхожу на трибуну и давай рассказывать страсти-мордасти про тропическую жару и как мы все вишневым компотом спасались. Спасибо, вам, дорогие труженицы! Тут аплодисменты и все такое прочее… А теперь, говорю, я должен сказать главное… Но сначала прошу поднять руки тех, кто не замужем. Лес рук. Смотрю и моя подняла… И вот тут я признался о своем зароке жениться на самой красивой девушке комбината. Спускаюсь с трибуны в зал, подхожу к своей черноокой красавице и предлагаю ей руку и сердце. В зале буря восторга: «Галька, соглашайся! Выходи за него! Мы вам такую свадьбу сгрохаем!»
      Девушка, понятное дело, смущается, молчит… Беру я ее за руку, вывожу на сцену и понимаю - моя!
      Свадьбу сыграли в столовой комбината на средства профкома. Мне ящик вишневого компота подарили. С тех пор мы с Галиной Степановной вот уже серебряную свадьбу отметили. А мне все компоты дарят. Правду говорят - любовь не картошка!
 

«командиров не наказывать»

 
      
      В Полярный вернулись перед самым Новым годом. Вернулись со щитом. Вернулись все - целые и невредимые. Вернулись без единого трупа на борту, чего не скажешь об иных куда более мирных «автономках».
      Встретили 69-ую бригаду хмуро. Из Москвы уже приехали, как выразился один из командиров, «седые мужчины с мальчишеской искрой в глазах и большими лопатами - дерьмо копать». У комиссии из Главного штаба была одна задача: назначить виновных «за потерю скрытности». Никто из проверяющих не хотел брать в толк ни обстоятельства похода, ни промахи московских штабистов, ни реальное соотношение сил. Лишь профессионалы понимали какую беспрецедентную задачу выполнили экипажи четырех лодок. «Живыми не ждали!» - честно признавались они. Понимал это и командующий Северным флотом адмирал Владимир Касатонов, который-то и не дал на заклание ушлым москвичам своих подводников. Более того, подписал наградные листы на всех отличившихся. Даром что в Москве эти представления положили под сукно…
      Маршалы из министерства обороны и партийные бонзы из ЦК КПСС долго не могли уяснить почему подводникам рано или поздно приходилось всплывать на поверхность. Командиров кораблей вызвали держать ответ в Большой дом на Арбате. Разбор вел первый заместитель министра обороны СССР Маршал Советского Союза Андрей Гречко.
      Рассказывает капитан 1 ранга в отставке Рюрик Кетов: « Вопросы стали задавать один чуднее другого. Коля Шумков, например, докладывает, что вынужден был всплыть для зарядки батарей. А ему: «Какая такая зарядка? Каких там батарей?»
       - На каком расстоянии от вас были американские корабли?
       - Метрах в пятидесяти.
       - Что?! И вы не забросали их гранатами?!
       Дошла очередь до меня.
       - Почему по американским кораблям не стрелял? - Кипятился Гречко.
       - Приказа не было.
       - Да вы что, без приказа сами сообразить не смогли?
       Тут один из ЦеКовских дядечек тихонько по стакану постучал. Маршал, как ни кричал, а услышал, сразу притих. Но долго не мог врубиться почему мы вынуждены были всплывать. Еще раз пояснили, что ходили мы к Кубе на дизельных подводных лодках, а не на атомных. Дошло!
       - Как не на атомных?!! - Заревел маршал.
       Сдернул с носа очки и хвать ими по столу. Только стекла мелкими брызгами полетели. Высшее военно-политическое руководство страны полагало, что в Карибское море были направлены атомные лодки. Позже мне стало известно, что одну атомную лодку послали впереди нас, но у нее что-то сломалось, и она вынуждена была вернуться в базу.»
      А лукавые царедворцы не стали передокладывать Хрущеву, какие именно лодки ушли на Кубу.
      Слава Богу, что у капитана 1 ранга Агафонова и его командиров хватило выдержки и государственного ума, чтобы не стрелять по американским кораблям, не ввергнуть мир в ядерный апокалипсис. И Главнокомандующий Военно-Морским Флотом СССР Сергей Горшков, перечеркнув проект разгромного приказа, начертал: «В тех условиях обстановки командирам ПЛ было виднее, как действовать, поэтому командиров не наказывать».
      Кто-кто, а уж он-то знал, что и после принудительного всплытия, оторвавшись от конвоя, подводные лодки до последнего дня кризиса продолжали таить угрозу для американского флота.
      И все-таки маршал Гречко остался недоволен действиями полярнинских подводников.
      - Я бы на их месте, - мрачно заявил он в кругу коллег, - вообще не всплывал.
      Все было так, как в дурашливой солдатской песенке:
      На утро вызывают
      В особенный отдел:
      «Что же ты, подлюка,
      В танке не сгорел?!»
      А потом приехал Фидель Кастро. У вождя кубинской революции было другое мнение о роли советских подводников в Карибском кризисе, и он попросил представить ему героев Саргассова моря. Ему и представили… Агафонов до сих пор не может простить той давней обиды.
      … В честь прибытия главы кубинского правительства на Северный флот состоялся парад кораблей. В общем строю на североморском рейде стояли и все четыре лодки 69-ой бригады. После официальной церемонии Б-36 и еще одну дизельную ракетную подводную лодку 629 проекта, не ходившую под Кубу, поставили у причала. Длинный и высокий корпус ракетоносца загораживал щупловатую «букашку». Напрасно капитан 2 ранга Дубивко, ближе всех прорвавшийся к Кубе, ждал на мостике высокого гостя. Его отвели на ракетоносец.
      - Для меня так и осталось загадкой, - пожимает плечами Агафонов, - почему Фидель не посетил Б-36… Видимо, наше руководство решило, что подводный ракетоносец произведет на него большее впечатление своими размерами, а главное наличием на борту мощных баллистических ракет.
      Скорее всего так оно и было…
      На тридцать три года, как в недоброй сказке, была заколдована слава 69-ой бригады дизельных подводных лодок Северного флота. Бесценный боевой опыт засекретили и хранили за семью печатями, доводя его до специалистов лишь «в части касающейся». Низкий поклон контр-адмиралу Георгию Костеву, который первым публично поведал о подвиге своих товарищей по оружию.
 

карта на кухне

 
      Большая часть матросов в 69-й бригады была рождена в грозовом сорок первом году. Тогда, в шестьдесят втором, их бросили под американские авианосцы, как в сорок первом бросали пехоту - их отцов - под немецкие танки. Вдумайтесь в этот расклад: на каждую агафоновскую подводную лодку приходилось по противолодочному авианосцу (40 самолетов и вертолетов) и свыше 50 кораблей, оснащенных изощренной поисковой электроникой. И это не говоря уже о том, что поле брани освещалось системами СОСУС и «Цезарь». За всю историю мирового подводного флота никому и никогда не приходилось действовать во враждебных водах против такой армады противолодочных сил! Тем не менее «великолепная четверка» бросила вызов большей части американского флота и вела свою безнадежную игру умело и дерзко.
      Национальный герой России (даром, что ей неведомый) капитан 1 ранга в отставке Виталий Наумович Агафонов живет ныне у черта на куличиках - на дальней окраине Москвы, за Выхино, на улице Старый Гай. Комбрига 69-ой и его подводников американские телекомментаторы называли «пиратами Саргассова моря». Соседи Агафонова здорово бы удивились, если бы им сказали, что этот седенький божий одуванчик был когда-то главой «пиратов Саргассова моря»: ни те черного наглазника, ни те попугая на плече.
      - Возможно, американцы и считали нас пиратами, - усмехается Агафонов, - но для кубинцев мы были прорывателями блокады, героями Карибского кризиза…
      Спустя тридцать восемь лет после «президентской охоты», мы разлили с ним по маленькой «за тех, кто в отсеках», и он щелкнул ногтем сначала по краю стопки, затем - дважды - по донышку: чтоб на одно погружение приходилось два всплытия.
      Работал телевизор. С экрана снова, как и 62-ом веяло войной. Диктор подсчитывал часы до воздушного удара по Сербии.
      Вся жизнь Агафонова прошла в ожидании ударов - ракетно-ядерных, воздушных, торпедных… Но самый страшный удар нанесла ему судьба в 1976 году, когда старший сын Сергей, офицер Северного флота, неожиданно скончался от инсульта. Он навсегда остался в Полярном на кладбище подводников в губе Кислая. Слава Богу, здравствует младший - Алексей, тоже офицер-североморец.
      На кухне Агафонова визит школьная карта мира, на которой помечены недалеко от Кубы три подводные лодки - Б-36, Б-59 и Б-130 - в тех точках, как я понимаю, где их подняли американцы. Понимаю я и то, почему эта карта висит в столь непрезентабельном месте. Высокое начальство ничтоже сумняшеся назвало поход неудачным, и отсвет этой оценки невольно лег на главное дело жизни Агафонова даже в его собственном сознании. Хотя сам-то он по здравому размышлению так не считает. Однако гордость-то придавлена…
      Карта обрамлена фотографиями детей и внуков. Это как бы потомству в пример. С надеждой, что потомки во всем разберутся и оценят по достоинству. И я надеюсь, что когда вникнут и поймут, чего стоил тот давний поход и чем он был, изумленно ахнут: да полноте, возможно ли такое?!
 

вместо послесловия

 
      Господин Президент, товарищи Маршал Сергеев и Адмирал Флота Куроедов, я обращаюсь к вам по праву бывшего сослуживца капитана 1 ранга Агафонова, познавшего лишь в малой доле то, что выпало ему сверх всякой меры: снимите с него ярлык неудачника, навешенный штабными чинушами. Только с годами стало ясно - ч т о совершили подводники 69-ой бригады, какое величие духа, какую нечеловеческую выдержку, какую морскую выучку и преданность воинскому долгу явили они за тридевять морей от Родины. Америка бесспорно гордилась бы подобными флагманами, как Агафонов. Почему же в России т а к и е офицеры пребывают в забвении?
      Знаю, отставным офицерам очередных званий не присваивают. Но было такое правило в старом русском флоте: заслуженные каперанги увольнялись со службы в контр-адмиральском чине. Прецедентов достаточно. И Виталий Агафонов должен войти в нашу морскую историю с той адмиральской звездой, которую он по праву заслужил в Саргассовом море. Не будем считать, сколько адмиралов получили свои звезды на московском паркете…
      Уважаемые господа и товарищи власть предержащие, снимите с престижа российского флота обидную несуразность. Благоволите успеть, ведь Агафонов давно уже перешагнул тот рубеж, которым отмечена средняя продолжительность мужской жизни в России, и не надо быть врачом, чтобы оценить последствия такой операции, какую он только что перенес - полное удаление желудка.
      Еще живы и командиры всех четырех отчаянных субмарин. И им бы успеть воздать должное.
 
 
       В том же злополучном 1962 году наш флот получил еще один чувствительный удар в необъявленной войне. В результате авантюрной политики Хрущева албанцы с треском выставили нас из стратегически важного района, заодно прихватив у великой державы четыре подлодки.
       Несмотря на потерю стратегически важного для нашего флота опорного пункта в Албании, дорожка в Средиземное море, к южному подбрюшью натовской Европы, уже была проложена. По ней с Балтики и Севера потянулись отряды кораблей - подводных и надводных, затем и атомарины.
       Американцы имели благоустроенные базы по всему северному побережью Средиземноморья - от Гибралтара до Пирея. Наши корабли перемогались на редких мелководьях - банках - в нейтральных водах, где глубина не превышала длину якорь-цепей и позволяла зацепиться за грунт. В таких местах - считанных якорных банках - и переводили дух уставшие экипажи. Ставили рейдовые бочки, чтобы без проблем цепляться за них. Корабли уходили, приходили американцы и расстреливали из пушек плавучие прилады русских, давая понять, кто хозяин в Средиземном море.
       С июля 1967 года советский флот обосновался в этом стратегическом регионе почти на двадцать лет. 5-я оперативная эскадра, составленная из разнородных сил, несла круглогодичное боевое дежурство, отправляя корабли на Родину лишь тогда, когда на смену им приходили крейсера, БПК, эсминцы, тральщики, подводные лодки со всех европейских флотов СССР.
       Шестидневная арабо-израильс-кая война 1967 года шла уже под присмотром советского флота. Атомная ракетная подводная лодка К-172 крейсировала в заливе Сидра в полной готовности к ракетно-ядерному удару по побережью Израиля, если американцы начнут высадку морской пехоты.
       На какое-то время приют советским кораблям дали египетская Александрия и сирийский порт Тартус. С этого времени США перестали безраздельно господствовать в Средиземном море.
       1973 год - один из пиковых в океанской «холодной войне». В самом разгаре агрессия США во Вьетнаме, и подводные лодки нашего Тихоокеанского флота ведут боевое слежение за американскими авианосцами, крейсирующими в Южно-Китайском море.
       В Индийском океане еще один взрывоопасный регион: Бангладеш. Советские тральщики обезвреживают пакистанские мины, выставленные в ходе недавно отгремевшего индо-пакистанского военного конфликта. Наши корабли готовы прикрыть берега дружественной державы от внезапного удара пакистанских ракетных катеров.
       Жарко и в Средиземном море. В октябре заполыхала очередная арабо-израильская война. Заминирован Суэцкий канал. Корабли 5-й оперативной эскадры эскортируют советские, болгарские, восточногерманские сухогрузы и лайнеры по всем правилам военного времени, прикрывая их от возможных террористских налетов, а также от шальных ракет, торпед и мин.
 

История третья - год 1968-й
 
ВАХТЫ СТОЯЛИ В РТУТНЫХ ПАРАХ

      Вице-адмирал запаса Николай Александрович Шашков. В период адабо-израильского военного конфликта - так называемой «шестидневной войны», ракетная атомная подводная лодка, которой он в ту пору командовал, находилась в восточной части Средиземного моря - в водах «горячего региона». На долю экипажа К-172 выпало едва ли не самое тяжкое испытание…
 

 
      Вице-адмирал Николай Шашков:
      - Перед выходом на боевую службу я получил распоряжение Главнокомандующего Военно-Морским флотом СССР Адмирала Флота Советского Союза С.Г. Горшкова - «быть готовым к нанесению ракетного удара по побережью Израиля». Разумеется, в том случае, если бы американцы и израильтяне начали бы высадку десанта на побережье дружественной нам Сирии. Собственно там, вблизи сирийских берегов и находился мой основной позиционный район. Была и запасная позиция - в заливе Сидра. Меня очень сковывала дальность полета моих ракет. Она не превышала шестиста километров, поэтому мне пришлось елозить, как говорят подводники, в опасной близости от американских авианосных ударных группировок. А их было три во главе с атомными авианосцами «Америка», «Форрестол» и «Интерпрайз». А в экспорте у каждого немного-немало 20-30 кораблей и почти на каждом - системы поиска подводных лодок. А я - один. К тому же в воздухе висели патрульные американские самолеты. Временами над морем кружились до семнадцати крылатых охотников за субмаринами, которые молотили своими радарами по всему Восточному Средиземноморью. На антенне все время бил сигнал х). Они искали советскую подводную завесу, не подозревая, что вместо нее под водой находилась лишь одна моя К-172. И мой корабль был, если хотите, козырным тузом в той весьма накаленной и вовсе некарточной игре. Шла война и уже отнюдь не холодная. Никто не знал как повернутся события через день. Заметьте, это было второе после Карибского кризиса обострение международной обстановки, которое могло привести к обмену ракетно-ядерными ударами, то есть к атомной войне всемирного масштаба. Я должен был начать ее первым по первому же сигналу из Москвы. И чтобы не пропустить его надо было подвсплывать на сеансы связи через каждые два часа. Море весеннее - неспокойное - 3-4 балла, качает. То и дело приходилось нырять от приближающихся самолетов. Вокруг - обычная в принципе жизнь: сухогрузы, лайнеры, рыбаки. А мы - почти все время на перископной глубине. А эта глубина для подводной лодки опаснее, чем предельная - можно угодить под чей-нибудь форштевень. Еще очень опасались американских низкочастотных гидроакустических станций - сонаров. Нас наша разведка просто запугала - «берегитесь, они берут лодку с двухсот миль при любой гидрологии». Ни черта не брали. Мы их слышали, они нас нет.
      ) Речь об антенне отметчика работы чужих радаров.
      - Вы в этом уверены?
      Николай Шашков покачивает, усмехаясь, головой:
      - Да если бы они меня обнаружили мы бы с вами не вели этой приятной беседы. Это был бы конец моей командирской карьеры… Если бы они меня обнаружили, сбежалась бы полдюжины противолодочных кораблей, надо мной висели бы «Си Кинги» (противолодочные вертолеты - Н.Б.), а на хвосте сидела бы торпедная атомная лодка, готовая всадить полный залп, едва бы я открыл крышки ракетных контейнеров. Так что уверен на все сто - свою скрытность мы ничем не нарушили. Это подтвердилось данными разведки с приходом в базу.
      - А арабы знали о вашем присутствии?
      - О том какая лодка и где она находится - конечно нет. Но знали, в критической ситуации Советский Союз поддержит их любыми средствами, в том числе и ядерными. Откуда будет нанесен удар по Израилю тоже догадывались - с моря.
      Но вот, что было странно: с проходом Гибралтарского пролива в отсеках К-172 стали исходить пренеприятные вещи: матросы - крепкие дюжие парни валились с ног от непонятной хворобы, их тошнило, выворачивало, хотя на глубине качки не было и в помине… В конце концов корабельный врач доложил командиру об эпидемии непонятного заболевания.
      Я и сам чувствовал себя прескверно. По ночам мерещилась какая-то чертовщина. Во рту металлический привкус, есть не хочется, на любую жидкость - чай, кофе, вино, компот - смотреть противно. Решили проверить воду. Хотя чего ее проверять, мы сами ее в своих испарителях варим. Вода - норма. Стали грешить на фруктовые соки. Разбились по отсекам: первый пьет только яблочный, второй - только сливовый, третий - только виноградный. Результат: у всех одна, как говорят врачи: клиника…
      «Может быть радиация»? - Предположил доктор. Но это мы сразу проверили - биозащита в норме, дозиметры - в пределах фона. А люди загибаются. Бледные, квелые, на глазах сохнут. Решили не есть. Но и голодание не принесло ни малейшего облегчения.
      Доктор предположил отравление солями тяжелых металлов. Но у нас нет на борту никаких солей, кроме поваренной. Свинец в биозащите? Так чтобы его окислить нужны ого-го какие температуры. Может, ртуть? Ртуть на лодке может быть только в лаге - приборе, показывающем скорость корабля. Там ее около 18 килограммов. Но лаг герметичен. Прибор исправно работает. В чем дело? Мистика какая-то, чертовщина, бермудский треугольник… Люди чахнут день ото дня. Надо в Москву докладывать. Но это возвращение с боевой службы, срыв выполнения стратегической задачи. Понимаете чем это было чревато для меня как командира? Полный крест на всей дальнейшей службе. «Не справился с выполнением важной государственной задачи». И все. А как, что, почему - это уже брызги. Никого не волнует. А с другой стороны, не доложишь, а вдруг начнутся смертные исходы. Опять командир виноват.
      Все-таки дал радио в Москву. Приказ: выйти в такую-то точку, встать к борту БПК - большого противолодочного корабля. Подхожу, встаю, перехожу на борт, беру трубку радиотелефона. Голос главкома, Сергея Георгиевича:
      - Ну, что, сынок, трудно?
      - Держимся, товарищ главнокомандующий.
      - Принимай решение сам! Ты командир, тебе на месте виднее. Главное - людей побереги. Если есть угроза для жизни - возвращайтесь.
      - Будем держаться!
      - За вами сам товарищ Брежнев следит. Вернетесь с победой - к звезде Героя представлю.
      Часть личного состава, кто уж совсем влежку лежал - сменили. Спасатели - крепкие мужики - смотрели на нас и слезы у них в глазах стояли. Жалко нас стало - такие доходяги и снова на боевые позиции. Командир БЧ-5, инженер-механик Шота Данелия еле ноги волочил.
      «Ну, что Шота, - спрашиваю, - пойдешь на БПК?»
      «Нет! Здесь останусь». - «Ну и правильно, я бы тебя все равно не отпустил».
      Я и сам еле двигался. С 30 марта из Центрального поста не выходил, на барбете перископа прикорну и снова на вахту. А в голове шум, на душе тоска.
      К нам врачебную бригаду подсадили - майора и подполковника, стали изучать, анализы брать, через сутки сами свалились.
      - Там что же все-таки отравляло вам жизнь?
      - Ртуть. Точнее ее пары. Ведь ртуть начинает активно «парить» уже при 18 градусов Цельсия. Мы полтора месяца травились в парах ядовитейшего вещества. Точно нас проклял кто!… Установили это сразу же как только вернулись на Север. Я был весь в ртути. Потом у всего экипажа выгоняли ее из печени - там она оседала и накапливалась больше всего. Я потом шутил - у наших матросов их печени можно и золото добывать. Шутки шутками, а источник выделения ртутных паров так и не определили. Ясно одно, что он в центральном посту. Там самая концентрация. Лодку погнали на завод - на демернуризацию, очистку от ртути. Демонтировали все основные агрегаты, ободрали с перебором всю пробковую крошку, краску. Концентрация тажа. Сменили фильтры, перебрали всю вентиляцию - результат тот же. Комиссия из Москвы, экспертные группы медиков, инженеров, кораблестроителей - никто ничего не может понять. Витает эта самая проклятая ртуть хоть тресни.
      Мы все в госпитале. Встретили нас как героев - с оркестром, цветами, обещаниями представить весь экипаж к наградам. Ведь полтора месяца сохраняли боеготовность в ядовитейших парах, поотравлялись все, кто с желудком слег, кто с почками, кто в печенью, а с позиций не ушли, и ракетный залп готовы были дать в любую минуту, и скрытность сохранили, и ни одного человека не потеряли. Вдруг одна из высоких комиссий доложила главному, что мы тут мудрим, темним, скрываем источник ртутного заражения. И вся ситуация развернулась на 180 градусов. Нинаших наград. Одна награда на всех - не наказали. Офицерский костяк экипажа распассировали и разбросали по разным флотам, матросов демобилизовали.
      Обидно, конечно… Да… Ненаграждать у нас умели, как и «прощать» геройские дела.
      - Но почему же так получилось?
      - Такая сложилась практика. Печальная практика… Командирам не верили, потому что командиры боялись докладывать. Доложить о ЧП, тебя же и накажут - в любом случае, ибо командир отвечает за все. Дело доходило до абсурда, до курьезов.
      Атомная подводная лодка К-52, командир капитан 1 ранга Борисенко шла в подводном положении через Тунисский пролив. Вдруг удар. Всплыли - огляделись: горизонт чист. Глубины - километровые, никаких подводных скал нет. Ага - значит столкнулись с чьей-то подводной лодкой. Осмотрелись в отсеках - все в порядке, замечаний нет. Погрузились, пошли дальше. Через несколько суток запрос из Москвы: «доложите, что у вас произошло в Тунисском проливе». Борисенко отбивает бодрое радио: так мол и так, столкнулись с неопознанной подводной емкостью. - Емкостью! - Видимых повреждений нет. Выполняем задачи боевой службы.
      А что получилось? Столкнулись они с американским атомоходом. Американец подвсплыл под перископ и сфотографировал вынырнувшую по аварийному всплытию К-52. Бортового номера, конечно, не было. Но по силуэту установили - советская ПЛА такого-то класса. Доложили в свой центр управления. Оттуда информация госсекретарю США: столкнулись с советским атомоходом, наблюдали его погружение, сведениями о дальнейшей судьбе не располагаем. Киссинджер в порядке вежливости звонит Косыгину: мол все ли у вас о’кей с подводниками, живы ли и здоровы? А Алексей Николаевич к Леониду Ильичу. Тот, разумеется ничего не знает. Звонил министру обороны. Гречко - «не могу знать. Разберемся», и тут же к главному ВМФ. Горшков пожимает плечами - первый раз слышу и сам немедленно вызывает оперативного дежурного: кто у нас там Тунисский пролив проходил? Борисенко? К ответу его. А, пустяки - «неопознанная подводная емкость». Доложил - наказали бы. Не доложил - наказали. Это же всеобщая практика была, по всей стране: скрыть промашку, но красиво отрапортовать об очередном успехе.
      - И что, источник ртути так и не обнаружили?
      - Обнаружили. Это уж когда особисты подключились. Предполагалась диверсия. Опросили всех и каждого, кто, что, где, когда. Нашли даже матроса-химика из первого экипажа. Он перед роковой нашей «автономной» уволился в запас и уехал в Баку. Матрос вспомнил, что он вылил несколько килограммов ртути в раковину умывальника. Зачем? Чтобы избавиться от ненужного реагента. Дело в том, что на первых порах наука разработала способ определения кислорода в воде первого контура ядерного реактора с помощью ртути. Потом эту технологию упростили, а ртуть в стальных бутылках с атомных подводных лодок «Эхо-два» не изъяли. И наш доблестный матрос-химик, не долго думая вылил восемнадцать килограммов жидкого металла в умывальную раковину, которая находилась у него в химпосту в Третьем отсеке, где, кстати говоря, расположен и центральный пост - глаза и мозг подводной лодки. Килограммов десять ртути осталось в изгибе сливного сифона. Вот оттуда-то и шли ядовитые испарения.
      - И что сделали с этим матросом?
      - А что ему сделаешь? Он уже гражданский человек. Не ведал, что творил. Командир отвечает за все. Командиру сделали… Между прочим, мне мои матросы, зная, что меня представляли за этот поход к званию Героя Советского Союза, подарили искусно выпиленную из латуни геройскую звездочку. Вон она - на стене висит. Для меня это очень дорогая награда.
 
 
       Как и в каждой затяжной войне, в морской холодной были свои затишья и пики.
       Ни одна великая морская держава не имела такого подводного флота, как Советская империя, - ни по числу кораблей, ни по скорости хода, ни по глубине погружения, ни по выносливости экипажей.
       И все же это была неравная война - мы не имели ни одного атомного авианосца и удобных по географическому положению баз.
       Не случайно в 1970-1980-е годы главную ставку сделали на подводные ракетоносцы. И не ошиблись. Прежде всего потому, что именно атомарины - кочующие подводные ракетодромы - оказались наименее уязвимыми носителями ядерного оружия. Тогда как подземные ракетные шахты рано или поздно засекались из космоса с точностью до метра и тут же становились целями первого удара. Сознавая все это, американцы, а потом и мы стали размещать ракетные шахты в прочных корпусах подводных лодок.Советский первенец - атомная шестиракетная субмарина К-19 - был спущен на воду в 1961 году. Очень скоро она получила среди моряков весьма выразительное прозвище
       - «Хиросима». Не только из-за того, что в своих ракетных боеголовках она несла десятки «хиросим», а в большей степени из-за того, что, когда из аварийного реактора чуть не потек расплавленный уран, она сама едва не превратилась в атомный гриб. «Хиросима» унесла десятки жизней моряков - сначала после чудовищной радиации во время первой аварии, затем, спустя несколько лет, после жестокого объемного пожара, вспыхнувшего в девятом отсеке.
       В 1970 году советский ВМФ провел маневры "Океан". Фактически это был грандиозный смотр-парад качественно нового советского флота - атомного и ракетоносного.
       В назначенный день и час, несмотря на весенние штормы, все четыре флота - Северный, Тихоокеанский, Балтийский и Черноморский - выслали свои корабли в Северную Атлантику и Тихий океан, Средиземное море и Арктику, в Японское, Норвежское, Филиппинское моря. Все эскадры и флотилии действовали по единому стратегическому замыслу из Москвы.
       Этот глобальный триумф советского флота омрачила гибель атомной подводной лодки К-8 в Бискайском заливе. После неукротимого пожара в одном из отсеков она затонула. Погибли пятьдесят два подводника. Это была первая гибель советской атомарины. К тому времени на дне Атлантического океана уже лежали два американских атомохода - "Трешер" и "Скорпион".
       Президент США Ричард Никсон в своем ежегодном послании конгрессу отметил: "Неотвратимой реальностью 70-х годов является наличие у Советского Союза мощных и совершенных стратегических сил, по многим параметрам приближающихся к нашим, а по некоторым категориям даже превосходящих их".
       Результатом таких высказываний стал подписанный обеими сторонами договор ОСВ-1.
       Спустя два года, словно в подтверждение опасений Никсона, ВМФ СССР принял на вооружение подводный ракетоносец нового поколения (проект 667 Б). Подводные крейсера этого типа стали главными фигурами на «шахматной доске» мирового океана в стратегической игре…
      
 

История четвертая - год 1983-й
 
НЕ ИСКУШАЙ СУДЬБУ СОМНЕНЬЕМ

      Об этом корабле судачили бы до скончания века, как о советском подводном "Титанике" или как об еще одной мрачной загадке океана: шутка ли бесследно исчезла огромная атомная подводная лодка с шестнадцатью баллистическими ракетами на борту, а главное со ста тридцатью живыми душами в отсеках? И имя командира капитана 1 ранга Виктора Журавлева, как и имена всех его соплавателей окутал бы мистический флер вечных молчальников. И рождались бы мифы и легенды об их безвестном исчезновении в пучине Северной Атлантики… По счастью, они остались живы и теперь - по истечении всех сроков секретности - сами могут рассказать о том, что с ними стряслось. и, смею заметить, это впечатляет не меньше иной крутой фантазии.
      Итак, 13 (!) сентября 1983 года тяжелый атомный подводный крейсер стратегического назначения К-279 раздвигал могучим лбом океанские воды, спресованные 250-метровой толщей. Большая глубина обжимает не только сталь прочного корпуса, но и весьма напрягает душу. Вроде бы все нормально в отсеках, реакторы работают в заданном режиме, турбины выдают положенные обороты, гребные винты исправно вспарывают и отбрасывают стылую воду тугими струями, но ухо сторожко ловит каждый "нештатный" звук: не вырвало ли где сальник, не лопнул ли где трубопровод забортной арматуры? Да мало ли что еще может случиться на такой глубине? Тут любая поломка может стоить жизни всему экипажу. Как на зло, еще и мысли черные лезут про злосчастную американскую атомарину "Трешер", которая примерно в этом же районе и на такой же глубине вдруг канула в двухкилометровую впадину Уилкинса и лежит там вот уже двадцатый год. А все потому, что лопнул плохо сваренный трубопровод, и подводная лодка была в мгновение ока затоплена и смята чудовищным давлением пучины. Никто из 129 человек на борту и ахнуть не успел - гидравлический удар вмял сферические переборки одна в другую, как стопку алюминиевых мисок… Все эти леденящие кровь подробности услужливая не к месту память выдает при первом же взгляде на глубиномер.
      Конечно же, можно было бы идти и на ста метрах и на пятидесяти, откуда шансов спастись и всплыть куда больше, но дело в том, что на таких глубинах резко возрастал риск наткнуться на айсберг. А в этой части Атлантики их было, по выражению штурмана, как пшена на лопате.
      - Но ведь вы же могли включить гидролокатор в режиме миноискания. - заметил я тогдашнему дублеру командира К-279 капитану 1 ранга Владимиру Фурсову. - И тогда вся подводная остановка открылась бы как на ладони?
      - В том-то и штука, что мы должны были соблюдать полную скрытность. А звуковые импульсы гидролокатора легко засекаются противолодочными кораблями. Шла Холодная война, и мы должны были крейсировать как можно ближе к берегам Америки. То были "адекватные меры", которые Брежнев принял в ответ на размещение американских "першингов" в Европе. Мы, таким образом, тоже сокращали подлетное время своих ракет.
      - То есть вы шли совершенно вслепую? Как если бы автомобиль пробирался сквозь ночной лес, опасаясь включать не только фары, но и подфарники?
      - Точно так. Шли, можно сказать, на слух… Дело в том, что небольшие айсберги наши акустики слышали в обычном режиме шумопеленгования. Океанские волны заплескивали на глыбы льда, вода стекала с них ручьями, и по этому журчанию при достаточной изощренности слуха можно было взять пеленг на опасного соседа. Большие же - столовые - айсберги оставались неслышимыми. О них-то и зашел разговор в кают-компании во время ужина. Кто-то вычитал в Наставлении по плаванию в Арктике, что осадка плавучих ледяных гор может достигать пятисот метров. Разгорелись споры. Автора Наставления подняли на смех. Мы считали, что глубина в 250 метров вполне безопасна для того, чтобы разминуться с айсбергами по вертикали. Потом кто-то вспомнил, что в этих местах погиб легендарный "Титаник"… Вобщем, ужин закончился обычной флотской травлей, и я отправился в жилой отсек в свою каюту. Сел на диванчик, взял в руки книгу… До сих пор помню, что это была парусная эпопея супругов Папазовых. Где-то играла гитара, и кто-то пел:
      Океан за винтом лодки скомкан,
      Глубины беспросветный покров.
      Третий месяц идет "автономка"
      Под плитою арктических льдов…
      И вдруг книга вылетает у меня из рук, а вслед за ней выскакивает из своего гнезда графин с водой, и все вещи, и я с ними, - летим вперед. Удар! Палуба уходит из под ног резко вниз, лодка круто дифферентуется на нос… И яростное шипенье врывающейся, как мне показалось, воды… "Вот так они и погибают!… - Первое, что промелькнуло в голове. Со всех ног бросился в центральный пост…
      Командирскую вахту нес в центральном посту старпом - капитан 2 ранга Юрий Пастушенко. Мы встретились с ним в Гатчине, где он сейчас живет.
      - Все было тихо и мирно, - рассказывает Юрий Иванович, - лодка шла на семи узлах, под килем два километра, над головой - двести семьдесят. Я сидел и писал суточные планы на завтрашний день. Вдруг - сильнейший удар и гул, будто кто по железной бочке саданул. Вылетаю из кресла, лечу вперед, успел схватиться за трос выдвижного устройства. Резкий дифферент на нос, теряем скорость, стрелка глубиномера быстро пошла вниз - на погружение. Глаза у боцмана - он на рулях стоял - круглые, воздух ртом ловит… Вахтенный механик залетел под пульт управления рулями. С трудом подобрался к микрофону межотсечной связи: "Учебная тревога! Осмотреться в отсеках!"
      Тут рев пошел, вахтенный механик стал цистерны продувать и совершенно зря, потому что на такой глубине продувание бесполезно… Короче говоря, поднырнули мы под айсберг и стали всплывать. Я думаю, мы врезались в клык ледяной горы - гигантскую сосульку диаметром метров десять - и скорее всего, обломили его, так как в носовом отсеке и после удара еще слышали грохот рухнувшей на палубу тяжести. Можно считать, отделались легко: смяли, правда, весь носовой обтекатель со всей гидроакустической начинкой. Главная неприятность - замяли переднюю крышку одного из торпедных аппаратов. Он стал подтекать, а в нем спецторпеда с ядерным зарядным отделением. Пришлось ее вытащить из аппарата прямо в отсек и удалить из него весь личный состав. Осматривали его методом "бродячей вахты". И вовремя это сделали. так как труба аппарата вскоре полностью заполнилась водой. Заднюю крышку мы подкрепили раздвижным упором. Но это скорее для успокоения совести, чем для дела. Ведь забортное давление приходилось теперь не на переднюю крышку, которая работала на прижим, а на заднюю, то есть отжимало ее с чудовищной силой внутрь отсека. И надеяться приходилось только на честность неведомого нам рабочего Иванова-Петрова-Сидорова, чьими руками были сработаны зубцы кремальерного запора. Вырвать их на глубине в 250 метров могло в любую минуту… Вот так и плавали еще почти целый месяц. А что поделаешь? С боевой позиции не уйдешь - Холодная война была в самом разгаре.
      Когда вернулись в базу, никто не поверил нам, что мы ходили на такой глубине. "Вы вахтенный журнал переписали!" Чушь! Все было так, как было…
      Плавание среди айсбергов особая страница в истории подводного флота.
      - Безопасную глубину для расхождения с айсбергами, - рассказывает капитан 1 ранга Михаил Волженский, - нащупывали в прямом смысле слова методом тыка. Сначала полагали, что осадка ледяных глыб не превышает 60 метров. Но в декабре 1986 года подводный крейсер К-450 (командир капитан 1 ранга Бескоровайный) снес себе рубку на глубине 90 метров об испод ледяной горы. Планку безопасности понизили до 100 метров. Но в августе 1987-го К-447 под командованием капитана 1 ранга Журавлева наткнулась на айсберг на глубине 190 метров, повредив волнорезные щитки торпедных аппаратов.
      Приходили с вмятинами от ударов о ледяные горы на глубине 120 метров подводные крейсера К-475 и К-465 в мае 1988 и в ноябре 1989 годов.
      Море, а тем паче океанские глубины - стихия мистическая. Вот и в приключении К-279 немало загадочных совпадений. Речь даже не о роковой дате - 13 сентября. Это, как говорится, само собой разумеется. Обратим внимание на номер атомарины - К-279. Печально известная подводная лодка "Комсомолец" именовалась в штабных документах К-278. Разница в номерах всего в единицу. Но число 279 кратное трем, а Бог, как известно, троицу любит. Нумерологам тут простор для умозаключений. Любопытно еще и вот что: айсберг, на который наскочил "Титаник", сполз с того самого гренландского ледника, от которого откололась и глыба, едва не ставшая роковой для подводного крейсера. Заставляет задуматься, наконец, и то, что субмарина врезалась в ледяную гору неподалеку от того места, где покоится злосчастный лайнер. Но фортуна, Бог, судьба положили не повторять трагедии дважды в одном и том же месте.
 

 
       Итак, в сумрачных глубинах Атлантики и лазурных водах Средиземноморья, под ледяным куполом Арктики и над безднами Великого океана кружили, выслеживая друг друга, подводные крейсера и подводные истребители.
       Машина третьей мировой войны уже была запущена на холостых оборотах. Лишь легкое сотрясение эфира - кодированные радиосигналы из «ядерных чемоданчиков» вождей сверхдержав - дало бы ей смертельный ход, обрушило ракетную лаву на города, обрекая мир на вечную «ядерную зиму».
       На Неве и Северной Двине, в Портсмуте и Гротоне, на Волге и Амуре, в Чарлстоне и Аннаполисе в грохоте прессов и визге фрез, в шипенье сжатых газов и искрах электросварки рождались новые субмарины, пополняя Объединенный гранд-флот НАТО и Великую подводную армаду СССР. Темп, ритм, сроки - все определял азарт погони за новой владычицей морей - Америкой, провозгласившей:
       «Кто владеет трезубцем Нептуна, тот владеет миром».
       Не отличались спокойствием и последующие годы. Бывали периоды, когда в том же Средиземном море советских подводных лодок действовало больше, чем у воевавшей здесь в 1941 году Германии. Море трех континентов перестало быть «теплым прудом» для 6-го флота США.
       Можно сколько угодно осуждать советский флот за его «агрессивность», но не надо забывать, что у каждого времени есть своя военная логика. И в логике противостояния с мировыми морскими державами сильный океанский ракетно-ядерный флот был для СССР исторической неизбежностью.
 

История пятая - год 1986-ой

      

"МЫ АТАКОВАЛИ «АМЕРИКУ» СКРЫТНО

      
      Эта атомарина тоже могла бы стать «Летучим голландцем» Арктики. О ее судьбе моряки толковали бы до сих пор на своих пирушках, рассуждая о превратностях подводницкой жизни, а к длинному мартирологу Холодной войны прибавилась бы еще одна сотня русских, украинских, грузинских, белорусских фамилий, если бы… Если бы торпедная атомная подводная лодка, именуемая официально "подводный крейсер" - К-524. а по классификации НАТО "атакующая лодка типа "Виктор-3", наскочила бы на айсберг или застряла бы в той немыслимой для подводного корабля узкости между льдом и грунтом, куда ее повел капитан 1 ранга В. Протопопов. Но К-524 не наткнулась, не застряла, не провалилась за предельную глубину, не загорелась - благополучно вернулась из того сверхрискового похода и потому была обречена на серую безвестность, на гриф "совершенно секретно ", а люди - на подписку о неразглашении, несмотря на то что командир был награжден Золотой Звездой Героя, а офицеры - боевыми орденами. Указ о наградах был тоже закрытым.Но лучше безмолвие в прессе и жизнь, чем громкая посмертная молва…
      Впрочем, пресса не молчала. Она пыталась рассказать о них хотя бы эзоповым языком.
      В 1986 году с командировкой от военного отдела "Правды" я прилетел в столицу атомного флота на Севере - Западную Лицу, чтобы написать о командире К-524 капитане 1 ранга Протопопове. Это было самое нелепое задание в моей репортерской жизни: рассказать о герое, не раскрывая сути его подвига. Все свелось к общим фразам о подледном плавании, как будто атомные подводные крейсера ходили в высокие широты только для того, чтобы искать там полыньи или проламывать рубками льды. Очерк о Протопопове и его экипаже так и назывался - "Льды вздымающие".
      Но шло время. И однажды все тайное стало явным даже раньше сроков, положенных режимом секретности. Заговорили вся и все… Заговорили и моряки. Рассказал и мой давний герой - куда и зачем ходили весной 1986 года…
      …Шла война в Афганистане - горячая, очень горячая война, и шла война в океане - «холодная», очень Холодная война. Война на устрашение, война на сдерживание, война за паритет, за равновесие по ту и эту стороны противостоящих ядерных армад.
      Так сложилось исторически, что Российский, а потом советский, а теперь снова Российский флот получил самые невыгодные географические условия базирования. Выходы из Черного и Балтийского морей как находились, так и нахо- дятся под контролем натовских ВМС. Доступ в Тихий океан перекрыт цепями островов - Курильских, Японских, проливы между ними в случае военных действий легко и быстро минируются. Лишь с Камчатки океан открывается сразу, но как удалена Камчатская ВМБ от основных морских театров!
      Северный флот. В зону его контроля входили и входят два океана:
      Ледовитый и Атлантический вместе со Средиземным морем. Но попробуй выйди на океанский простор незаметно, когда путь всем советским кораблям перекрывался глубоко эшелонированными противолодочными барьерами начиная от рубежа мыс Нордкап - остров Медвежий и кончая Фареро-Шетландским и Шетландско-Исландским рубежами. Десятки патрульных противолодочных самолетов, стартовав с аэродромов Норвегии, Англии, Исландии, кружили над водами Баренцева, Норвежского и Гренландских морей, выискивая советские субмарины, пробиравшиеся подводными желобами и каньонами в Атлантику, откуда грозить они могли вовсе не шведу…
      Битва за скрытый выход в Атлантику длилась многие годы. Не перечесть все моряцкие уловки и военные хитрости, на которые пускались наши командиры.
      Но вот настало время, когда командующий Северным флотом адмирал В. Чернавин поручил капитану 1 ранга Владимиру Протопопову проложить совершенно новый - в обход всех противолодочных рубежей - путь в Северную Атлантику: вокруг Гренландии, через лабиринты вмерзших во льды полярных архипелагов. Выбор комфлота пал на атомную подводную лодку К-524 не случайно. Ее экипаж был сплаван и обучен лучше других. Старшим на борту назначили контр-адмирала Анатолия Шевченко. Молодой, энергичный, дерзкий, он прекрасно дополнял осмотрительного и неторопливого Протопопова.
      Адмирал Флота Владимир ЧЕРНАВИН:
      - Я не раз и сам ходил со своим кораблем под лед. Но, кажется, никогда так не переживал и не волновался, когда в 1986 году провожал атомоход К-524 под командованием капитана 1 ранга Владимира Протопопова. Нет, я вполне доверял этому бывалому командиру. Однако ему предстояло совершить самый длительный и самый сложный поход под ледяным куполом планеты. Я чуть было не сказал "полет", потому что плавание подо льдом напоминает полет самолета над морем, где, как известно, запасных аэродромов нет. Так и подводная лодка всплыть может, только если найдется для того свой "аквадром" - полынья
      Вице-адмирал Анатолий Шевченко:
      - Нам была поставлена задача найти неконтролируемый выход в Северную Атлантику, и МЫ нашли геройскую дырку, которою никто не ходил. Но прежде чем сунуться в нее, я сходил в Лабрадорское море на гидрографическом судне "Колгуев" посмотреть условия выхода из-подо льда. Глянул на экран радара - мать моя бабушка! - все в засветках: айсбергов, как пшена на лопате! А у "Колгуева" борт в три миллиметра стали, и оба локатора скисли по закону подлости… Конечно же, «Колгуев» сразу же привлек к себе внимание. Прилетел канадский патрульный самолет «Аврора». Мы сделали вид, что работаем с подводной лодкой: выбросили на тросе спортивную гирю за борт и стали швырять в воду сигнальные гранаты. «Аврора» тут же начала сбрасывать радиобуи-слухачи. Разрядили самолет полностью. А мы насобирали буев и ушли, взяв полную гидрометеобстановку в районе. Честно скажу, не обрадовала она нас…
      Лед и корабль… Их столкновение - всегда поединок, порой с трагическим исходом. Ушел на четырехкилометровую глубину "Титаник", распоров днище о ледяной клык айсберга. После героического единоборства погрузился в пучину "Челюскин", раздавленный льдами… Это только самые знаменитые жертвы ледовых баталий. А сколько безвестных?
      Среди отважного племени мореходов здесь, в Арктике, сложилась порода особого склада - ледовые капитаны. Это те, кто со времен "Ермака", "Вайгача" и "Таймыра" водили свои суда сквозь ледяные поля, не столько плывя, сколько раздвигая и круша застывшую воду. Почетную когорту северопроходцев пополнили "подледные командиры". Они уходили под воду, а затем еще и под лед. Это значило, что степень привычного риска удваивалась вместе с мерой ответсвенности. И разве не скажешь о них, подводниках Арктики, что все они дважды моряки, вдвое мужественные, вдвое отважные?!
      Арктическое плавание опасно само по себе. Плавание с ядерным оружием на борту в глубинах океана утраивает риск. С уходом под лед экипажи атомарин испытывают свой рок четырежды: ведь в аварийной ситуации враз не всплывешь, надо искать полынью или пробивать мощный панцирь специальными противоледными торпедами.
      Капитан 1 ранга Владимир Протопопов:
      - Мы выходили в обстановке полной секретности: куда и зачем - узнали только в море, вскрыв спецпакет.
      Впервые в мире прошли проливы Земли Франца-Иосифа под водой и подо льдом. Потом взяли курс на Гренландию. Обошли подо льдом передовую зону противолодочных сил НАТО и двинулись в узкий и неглубокий проливчик, перекрытый мощным паковым льдом. Точных промеров карта не сообщала - здесь никто никогда не ходил. Шли, как говорят штурмана в таких случаях, по газете, а не по карте. Просвет между грунтом и нижней кромкой льда все время сужался… Иногда казалось, что лодка влезет в эти тиски, как клин, и мы не сможем даже развернуться.
      Пути назад у К-524 не было: только вперед, что бы там не ожидало.
      Но даже когда они «пролезли на брюхе» в щель между материком и ледниками Гренландии, даже когда над рубкой заходили волны моря Баффина, и тогда легче не стало: одна смертельная опасность сменилась другой - айсберги!
      Глыбы сползшего с гренландских глетчеров льда имели осадку в полкилометра. Не поднырнешь.
      Капитан 1 ранга Владимир Протопопов:
      - Безопасных глубин для нас в море Баффина из-за айсбергов не было. Мы определяли их, работая гидролокаторами в режиме миноискания. И расходились с ними под водой по докладам акустиков. Помните, как в фильме «Тайна двух океанов»?
      Я помнил этот фильм с детства. Но подводному кораблю, придуманному писателем-фантастом еще в тридцатые годы, было легче - он мог прожигать льды тепловым лучом. Атомарина Протопопова прощупывала себе путь только ультразвуковыми посылками.
      - …Несколько раз мы все же всплывали. Я увидел, как айсберги парят. Над ними стоят облачка конденсата. Это очень красиво. Но этим зрелищем лучше любоваться с берега…
      В конце концов мы вошли в Атлантику, и наградой нам была весьма престижная цель - мимо нас проследовал в базу ударный атомный авианосец «Америка». Мы атаковали его скрытно; разумеется, условно. Незамеченными же вернулись и домой.
 

 
      Капитан 1 ранга запаса Владимир Протопов - человек негромкий и скромный до застенчивости, чем весьма похож на «карибского комбрига» Виталия Агафонова. Эдакий современный вариант толстовского капитана Тушина из «Войны и мира». И в давках московского метро бывшего подледного аса толкают и пихают, точно так же, как и всех прочих смертных. Даром, что Герой расколотого, как айсберг Советского Союза.
       Кто был более сильным и удачливым в этой игре? Фортуна переменчива. Знаю одно: наши моряки были самыми выносливыми в мире. Никто, кроме них, не плавал по 12 месяцев в перегретых отсеках без кондиционеров и прочих привычных для Запада удобств. А кто бы выдержал еще полуторамесячное плавание в ртутных парах, которое выпало на долю экипажа атомной подводной лодки К-172 в 1968 году?
       Мы не победили в «холодной войне», но заставили считаться с присутствием в Атлантике, Средиземном море, Тихом и Индийском океанах наших подводных лодок и наших крейсеров.
 

История шестая. Год 1983
 
ОХОТА ЗА «ЧЕРНЫМИ ЯЩИКАМИ»

Адмирал Владимир Васильевич Сидоров из той плеяды советских флотоводцев, что прошли соленые воды и медные трубы Холодной войны в морях и океанах. Бывший командующий Тихоокеанским флотом (середина 80-ых годов), затем заместитель Главнокомандующего ВМФ СССР хранит в своей памяти немало острых, поучительных, а порой и забавных историй, которые бы сделали честь любому приключенческому сборнику. Эти две он поведал мне незадолго перед смертью…

 
      Адмирал Владимир Сидоров:
      - Когда американцы сбили иранский воздушный лайнер - по ошибке, со страху, - мировая печать весьма скупо откликнулась на эту трагедию. Но когда нам пришлось применить оружие по нарушителю наших границ, вот тут вся пресса, включая и российскую, обрушилась на защитников родного неба.
      То, что «боинг» пролетел над Камчаткой со шпионскими целями у меня, как и у многих военных профессионалов, не вызывало и не вызывает ни малейшего сомнения. По долгу службы, или скажем так, по должностному положению, мне было известно гораздо больше, чем иным газетным обличителям. В частности то, как долго и безуспешно американская военная разведка США пыталась вскрыть нашу радиолокационную сеть в Приморье. Напомню, что радары не только освещают воздушную обстановку, но по их лучам наводятся и некоторые системы ракетного оружия. Среди действующих станций были и, так называемые, «мертвые», то есть молчащие до поры, до времени, предназначенные к применению только на случай войны, в чрезвычайной обстановке. Вот такую обстановку и пытались спровоцировать американские спецслужбы, заслав рейсовый авиалайнер в воздушное пространство Камчатки. Сделав ни в чем не повинных пассажиров заложниками своей авантюры, они поступили столь же подло, как те эсэсовцы, которые шли в атаку, прикрываясь порой за спинами женщин и детей.
      Столь обстоятельная преамбула необходима для того, чтобы правильно оценить смысл тех действий, которые я вынужден был предпринять в ходе поиска «черных ящиков» - приборов, регистрирующих параметры полета и переговоры членов экипажа. Записи их имели решающее значение в международно-правовой оценке инцидента. От их содержания зависело и кому выплачивать компенсацию семьям пострадавших пассажиров: нам или южно-корейской авиафирме… Речь шла о сумме довольно внушительной - 263 миллиона долларов. Я не говорю уже о нравственной оценке печального события. Она тоже во многом определялась записями на магнитной пленке, которая хранилась в металлических гермокапсулах «черных ящиков». Вот почему найти и поднять их становилось задачей особой государственной важности.
      Звонок оперативного дежурного поднял меня среди ночи: над Камчаткой - нарушитель воздушного пространства! Движется вдоль побережья.
      - Товарищ командующий! Высылаю машину!
      Я отказался от служебной машины - жил на горе, рядом со штабом флота, и потому спустился по склону напрямик. Так что пока южно-корейский «боинг» летел над Камчаткой и пересекал Охотское море, мы на КП флота четко отслеживали его полет. Я приказал сыграть на кораблях тревогу всем зенитным средствам. Даже на Курильской гряде - у нас там тоже корабли были - думали он через Курилы выходить будет. Если бы не сработали летчики ПВО, мы бы срубили нарушителя противовоздушными средствами флота. Рука бы не дрогнула… Но обошлось без нашего вмешательства.
      Самолет, сбитый в воздушном пространстве СССР, планируя с большой высоты, упал в море вне наших территориальных вод. Я звоню на Сахалин: «Немедленно засечь место!». Все, говорю, мужики, Третьяк (главком войск ПВО страны - Н.Ч.) свое дело сделал, теперь ему ордена, а мы будем ур-родоваться, как не знаю что. Стал давать распоряжения какие корабли выслать к месту падения. Прежде всего - ракетные катера с Сахалина, потом сторожевики и спасатель из Совгавани… Знал - сейчас на нас сядут верхом, и не ошибся. Буквально, через 12 минут звонок правительственной «вертушки»:
      - Сейчас с вами будет говорить министр обороны! Никуда не отходите! Будьте на связи!
      - Да, я на связи, на связи…
      В трубке голос Устинова:
      - Здравствуй, Сидоров! Ты где?
      - Нахожусь на КП, товарищ министр обороны.
      - Ты уже в курсе? Так вот, слушай, Сидоров… Я сейчас от Юрия Владимировича.(Андропов - Н.Ч.) Дело очень серьезное. Надо немедленно поднять самолет. И не допустить ни в коем случае, чтобы «боинг» подняли американцы. Не видно там американцев?
      - Еще не видно. Но мне уже докладывали, что в течение часа они появятся. Наш ракетный катер уже там.
      - Слушай, Сидоров, самое главное - «черные ящики». Ты скажи, когда ты их поднимешь?
      Я думаю: «Ничего себе! Там глубины до 900 метров. Да еще обнаружить самолет на грунте надо!»
      - Товарищ министр, «боинг» еще найти надо. У нас средств поиска глубже трехсот метров нет.
      - Я понял, ты еще сам не знаешь - поднимешь или нет. Так вот имей в виду, если американцы поднимут его раньше нас, не только тебе, мне не поздоровится! Ты меня понял? Оставляй зама и немедленно вылетай на Сахалин. Сам руководи поиском!
      - Есть…
      Задача, поставленная морякам, являла классический пример поиска иголки в стогу сена. Место падения самолета было засечено с помощью береговой радиолокационной станции, но любой радар дает некую погрешность как по дальности, так и по азимуту. Чем дальше расстояние до цели, тем обширнее район, в котором находится искомая точка. И когда геодезисты-топографы, присланные по приказу адмирала Сидорова на сахалинскую РЛС, нанесли на карту район поиска, то у них получился усеченный клин длинной в двадцать километров и шириной в основании в восемь с половиной.
      - Я взял за базу середину этого района, как наиболее вероятное место. - Рассказывает Сидоров. - И велел рыболовецким судам, которые мне дали в помощь, вести траление вправо и влево от назначенной оси. Ширина захвата трала - 16- 20 метров. Все сейнера я разбил на четыре группы и пошли они, сердешные, пахать Тихий океан. Выучка у рыбаков отменная, строй держали как по линейке, шли с небольшим перекрытием галсов друг друга. Через каждые шесть миль - выбирали сети. А выбор трала у рыбаков дело тяжелое. Но Родина сказала надо, и мужики работали на совесть. Через какое-то время в сетях стали попадаться листки бумаг с иероглифами, обрывки журналов, клочья материи, обрывки магнитофонных лент, потом - часть человеческого плеча… Тогда мы резко сузили район поиска. Но в нем уже находились десятки кораблей. Двенадцать моих, шесть американских фрегатов, корвет, потом американский ракетный крейсер подвалил, пять японских кораблей, из них два поисковых судна, белые, как лебеди с мощными антеннами, с суперэлектронной аппаратурой, стали на якоря… Я как посмотрел на них - сердце заныло. А мы-то с чем пришли?! У нас же, черт побери, кроме… А, лучше не расстраиваться!… Ясно, что с такой техникой они раньше нас все найдут и поднимут. Потом объясняй Устинову, что у нас то не так, того нет…
      Сорок восемь кораблей толкутся на крохотном пятачке, мешают друг другу. Тут и столкнутся, и навалиться могут, и международные инциденты спровоцировать… Стою я на мостике, смотрю на всю эту бестолковую толчею и думаю - что делать?
      И вот тут один офицер разведки подает толковую мысль. По американским данным на «черных ящиках» были установлены пинчеры - звукогенераторы, которые при попадании в морскую воду начинают излучать звуковые сигналы, по ним-то их и обнаруживает гидроакустическая аппаратура поискового корабля. Частоты, на которых должны работать пинчеры, нам сообщили.
      Звоню я во Владивосток своему другу, начальнику филиала одного из оборонных институтов, и прошу: «Сделай-ка ты мне два акустических маячка, чтоб работали около трех суток на таких-то частотах. И чтоб никто не знал об этом деле!». Когда все было готово, прислал за ними своего порученца, капитана 2 ранга. Тот уложил приборы в свой чемодан и отправился в Совгавань. Оттуда на борту гидрографического судна вышел на Южный Сахалин в Корсаков. Порученец имел указание в какое время и где сбросить в воду маячки. При этом он и сам не знал, что сбрасывает. Все это он проделал на траверзе острова Монерон и вернулся в базу. Чтобы проверить как работают пинчеры, я послал к мысу дизельную подводную лодку, а затем и атомную. Американцы тоже прислали свой атомоход, ходит под водой выслушивает сигналы пинчеров. Да куда там, шум от кораблей и судов в районе падения стоит такой, что кроме гребных винтов ничего не слышно. А нам в помощь - мы его еле-еле выбили - подошло судно нефтегазоразведки «Мирчинг», голландской постройки, с великолепным навигационным комплексом, с подводными телекамерами на борту, способными работать на глубине в триста метров. С его помощью и удалось найти основную массу обломков «боинга», то есть фактическое место падения. Но нельзя ничего поднимать, так как сразу же привлекли бы внимание американцев. Их вертолеты у меня над головой так и висели. Приходилось маскироваться, я свои адмиральские погоны под синей курткой прятал.
      Жду, когда наши «подсадные утки» выманят конкурентов к Монерону. Час проходит, другой, пятый… Пока никакой реакции. Неужели не сработает? Время идет, «великая армада» толчется все на том же пятачке… Спускаюсь в кают-компанию на обед. Только принялся за первое блюдо, вдруг в дверях появляется капитан 2 ранга, офицер разведки и смотрит на меня более, чем выразительно. Выхожу в коридор.
      - Что?!
      - Товарищ адмирал, американский эсминец «Бретфорд» и один из фрегатов резко развернулись и быстро пошли к Монерону. В радиосети - большое оживление.
      - Клюнули!
      Но потирать руки было еще рано. Образовал три ложных поисковых группы, чтоб тралили в разных местах и создавали видимость, что мы до сих пор ищем обломки. Вскоре к Монерону пошли крейсер УРО с флагманом на борту, три японских сторожевика, другие фрегаты… А до мыса худо-бедно - 28 миль, свыше полста километров. Я тоже послал туда один из кораблей. Доносят: «американцы ведут интенсивные водолазные спуски». А глубина там - 850 метров. Ну, ищите, ребята… А они уже по всему миру раструбили: обнаружено место падения южнокорейского самолета, вот-вот будут подняты «черные ящики».
      Мы же тем временем поднимаем куски фюзеляжа, крыльев, турбин… Все детали доставляли на Сахалин, там, на плацу пограничной бригады инженеры расчертили на асфальте контуры «боинга» в натуральную величину и стали выкладывать на нем все находки. Этим занималась комиссия экспертов, которая прилетела из Москвы во главе с генерал-лейтенантом из Генштаба. В нее же входили специалисты Аэрофлота, минавиапрома… Всего двадцать один человек.
      Ну, а мы тем временем продолжали свою работу. «Мирчинг» встал точно над местом самой большой груды обломков. Под килем сто сорок метров. Надо спускать водолаза-глубоководника. Но заминка - водолазы не готовы, им на полноценную подготовку надо не менее трех суток. Где взять такое время?
      А американцы в ложном районе во всю шуруют. У них уже даже вертолет там в воду упал… Начальник разведки докладывает мне: получено сообщение, что завтра в 11 часов на борту ракетного крейсера США флагман собирает аккредитованных журналистов, чтобы продемонстрировать им подъем «черных ящиков».
      В чем дело? «Боинг» же под нами. Какие ящики они собираются демонстрировать? Что им стоит изготовить макеты авторегистраторов, записать на них нужную информацию - это совсем нетрудно при должном профессионализме - а потом предъявить ИКАО и нам? Надо опередить этот брифинг во что бы то ни стало!
      «Мирчинг» все же спустил водолаза. С лампой и телемонитором он обследовал останки самолета. Специалисты-авиаторы следили за ним по экрану и давали приказания - это бери, это не трогай. Отобранные детали водолаз откладывал в мешок из металлической сетки. «Боинг» лежал на крутом склоне, обрывавшемся в бездну. Просто чудо, что он не угодил за недоступную для водолазов отметку.
      Я хотел сам высадиться на «Мирчинг», но погода была очень свежей, развело волну, можно было навалиться на судно, решили не рисковать. Вернулся на плавбазу и тут меня вызывают к буквопечатающему аппарату спецсвязи. На линии первый заместитель главкома ВМФ Адмирал Флота Николай Иванович Смирнов. Читаю:
      «Знаете ли вы, что завтра у Монерона, как объявили японцы, американцы будут поднимать «черные ящики»?
      «Да, знаю.»
      «Тогда ваши действия, Владимир Васильевич, совершенно непонятны. Почему вы торчите в своем районе?»
      Мне очень не хотелось разглашать по связи нашу уловку. Попробовал объясниться намеками:
      «Товарищ Адмирал Флота, все идет по плану. Эту акцию я сам спланировал. Прошу иметь это в виду. У Монерона - пустое место. Мы находимся в истинной точке.»
      «Я вас не понял. Что за ересь вы несете?! Вы что, американцев за дураков держите?!»
      Я разозлился и передаю почти все как есть:
      «Американцы работают на выставленных мною ловушках.»
      Пауза. Затем пошел текст:
      «Я передаю вам приказание Главнокомандующего: оставьте у «Мирчинга» своего заместителя, а самому немедленно сняться с якоря и следовать к американцам со всеми оставшимися кораблями. Ходите там, шумите, мешайте поднимать «черные ящики», если сами не можете этого сделать!»
      «Николай Иванович! Я еще раз с полной ответственностью докладываю вам, что никаких «черных ящиков» там нет!»
      «Адмирал Сидоров! Это приказание Главнокомандующего! Вы несерьезно относитесь к делу. Вы не отдаете себе отчета, что будет, если американцы поднимут «ящики» первыми! Конец связи!»
      Что делать? Спустился вниз в боевой информационный пост, оценил обстановку, просчитываю варианты. Ясно, что мы на верном пути. В любой момент водолаз может найти эти чертовы «ящики». Часа через три ко мне спускается начальник экспедиции контр-адмирал Апполонов:
      - Товарищ адмирал, меня только что запрашивал оперативный ВМФ о том, где мы находимся. Он просил передать вам, чтобы вы немедленно снимались и шли к Монерону. Сам же пошел докладывать Главнокомандующему.
      - Понял.
      Собрал офицеров штаба, поставил им задачу идти с отрядом в двадцать вымпелов к Монерону.
      - А ты как же? - Спрашивает Апполонов.
      - А мы с двумя кораблями и «Мирчиком» будем здесь.
      На мою беду в проходе за дверью стоял оперуполномоченный КГБ и все слышал. Он немедленно побежал к себе и по своим каналам простучал, что комфлота Сидоров на приказание Главкома ответил то-то и так-то.
      А мы приступили к самому ответственному этапу нашей работы. Переставляем «Мирчинг» в места вероятных находок. Как раз пошли самые интересные детали, одна за другой… Связь с водолазом прекрасная. В напряженной работе прошла ночь.
      Рано утром меня вызывают к аппарату. Запрашивает лично Главком:
      «Где вы находитесь?»
      Докладываю, что послал корабли к Монерону.
      «Я спрашиваю, где находитесь лично вы?»
      По тону вопроса чувствую, что он все знает.
      «Товарищ Главнокомандующий, я нахожусь на прежнем месте. Даю последние указания по подъему деталей самолета.»
      «Немедленно исполнять мое приказание!!! Если не убудете в назначенный район, я отстраню вас от должности!! Вы совершенно не представляете себе степень государственной важности порученного вам дела!!»
      В этот драматический момент, как в спектакле, заходит в рубку контр-адмирал Апполонов и протягивает мне какой-то листок. Я отмахиваюсь, не до бумажек мол сейчас! Вдруг читаю краем глаза строчки:
      «Товарищ командующий! С «Мирчинга» только что доложили, что обнаружен первый «черный ящик».
      Что я испытал - словами не передать. Но собрался и отбиваю очередной ответ в Москву:
      «Выполняю Ваше приказание, убываю в район Монерона. Одновременно прошу доложить министру обороны, что «Мирчинг» обнаружил первый «черный ящик».
      Пауза.
      «Повторите!»
      «Повторяю, «Мирчинг» обнаружил первый «черный ящик».
      «Как обнаружил? Где обнаружил?»
      На языке так и вертелось - «Да на дне, трать-тарарать!». Но сдержался. А в это время мне сообщают, что водолаз положил «ящик» в корзину и начат подъем. Ну, я немного предвосхитил событие:
      «Докладываю: первый «черный ящик» уже находится на борту «Мирчинга».
      «А где второй?»
      «Второй ищут. Как только обнаружат сразу же донесу. Разрешите убывать к Монерону?».
      И молчание. Надолго. Потом Главкома сменил у аппарата его первый зам Смирнов. Обращаюсь к нему:
      «Товарищ Адмирал Флота, я так и не понял - руководить ли поиском второго «ящика» или следовать к Монерону?»
      Николай Иванович был как всегда оригинален:
      «Владимир Васильевич, прекратите задавать глупые вопросы! Немедленно ищите второй!»
      А что делать с первым? Приказал поместить его в дистиллированную воду. Потом запросил химиков Дальневосточного научного центра в какой жидкости хранить найденный прибор. Но это уже детали… Вскоре был найден и второй «черный ящик».
      Благодаря самоотверженности моряков-тихоокеанцев и гражданскому мужеству адмирала Сидорова, страна сохранила свое реноме настолько, насколько это было возможно в той ситуации. Расшифровка записей бортовых регистраторов злосчастного южнокорейского «боинга», использованного в качестве разведывательного средства, показала обоснованность контр-доводов советской стороны. Во время своего визита в Сеул президент России передал «черные ящики» правительству Южной Кореи. Там они и пребывают сейчас, как мрачные реликвии «холодной войны».
 
       Вторая история, рассказанная адмиралом Сидоровым тоже приходится на один их пиков Холодной войны в океане…
      Звонит мне в кабинет оперативный дежурный:
      - Товарищ командующий прошу срочно прибыть на командный пункт!
      А командный пункт у нас во Владивостоке аж на девятом этаже. У меня же, как на зло - ни секунды времени.
      - Что случилось? - Спрашиваю в трубку.
      - У меня на связи командир корабля разведки в Восточно-Китайском море. Докладывает об усложнении ситуации. Я не могу об этом по телефону, прошу вас подняться!
      Поднимаюсь. Читаю ленту донесения…
      Ситуация: наш разведчик - РЗК - ведет в Восточно-Китайском море слежение за американским вертолетоносцем «Тарава». Каждый вечер с наступлением темноты заходит ему в корму, включает малые прожекторы и забрасывает в воду сетки-ловушки - собирать плавучий мусор, который американцы выбрасывают по ночам за борт. Выуживают бумажки. Это может показаться смешным, но однажды наши ребята выловили разбухшую в воде книжку. Раскрыли - ахнули! Совсекретное описание палубного самолета со всеми схемами и цветными фотографиями. Сдуру выбросили… А тут вытаскиваю сети - что-то живое барахтается. Дельфин? Тунец? Акула? Присмотрелись - человек! Негр. Сержант. Дрожит весь… Подняли. Отогрели. И в каюту под охрану. Стали с ним по-английски разговаривать: как да что. А он все кричал: «Только не пытайте меня! Только не бейте!…». Их там так распропагандировали, мол, попадете к русским, они вам яйца вырежут и за щеку затолкают.
      Вобщем, подняли негра, дали донесение, легли на обратный курс и дёру! Через пять часов догоняет «Тарава», выходит на связь с командиром РЗК: «Просим сообщить не поднимали ли вы нашего сержанта, который упал за борт в то время, как вы шли за нами в 30 кабельтовых!»
      Наш РЗК отвечает: «Была ночь, ничего не видели».
      «Но вы же всегда ловите наше дерьмо и даже подсвечиваете себе!»
      «Нет. Никого не поднимали»
      Ну, не так нет. Вертолетоносец развернулся и ушел.
      Командир запрашивает меня «Что делать?»
      А я и сам думаю - что делать? Прикажешь вернуть сержанта, взгреют за самоуправство - почему не доложил? Не отдавать его? Международный скандал накличешь… Лучше б ты не выпадал, растяпа!
      До утра просидел в кабинете, выждал разницу по времени - звоню в Москву. Главкома нет. День субботний. Звоню начальнику Главного штаба ВМФ - он на даче. Звоню на дачу. Трубку снимает жена: «Не могли бы вы перезвонить попозже. У нас сейчас гости…»
      «Не могу. Срочное дело!»
      Подходит начштаба, только что от стола, слышу жует:
      «Ну, что там у тебя стряслось?»
      Докладываю все как есть.
      «Н-да… Ну, ты полегче не мог?! Мне ж теперь надо докладывать начальнику Генерального штаба. А его нет… Уехал куда-то. Черт его знает куда! И Главком за бугром. Ну, ладно… Пока так решим - пусть РЗК уходит и молчок. Никого не поднимали. А утром перезвонишь».
      Звоню утром. Никто ничего не решает. Все остается как есть, то есть на полной моей ответственности. А «Тарава» подходит еще раз и передает по УКВ:
      «Командир! Мы убедительно просим вернуть нам нашего человека. Утонуть он не мог. Он был в спасательном жилете. Мы уже осмотрели всю акваторию. Кроме вас поднять больше некому.»
      Разведкорабль отвечает: «Знать ничего не знаем, видеть никого не видели.»
      Вертолетоносец уходит. Американцы запрашивают МИД СССР: мол, наш сержант, командир вертолета, находится на борту вашего разведчика. Помогите вернуть.
      Те знать ничего не знают: а как он туда попал?
      «Подошел к борту транспорт для передачи продуктов. А на транспорте у сержанта приятель. Достали по фляжке, дернули за встречу. Потом стал обратно перебираться и за борт свалился.»
      Министр иностранных дел СССР выходит на Начальника Генерального штаба. Тот в присутствии начальника особого отдела говорит: «Да зачем он нам нужен? Пусть отдают!»
      Есть. Принято. Министр тут же информирует американского посла: мол пусть ваши подходят к РЗК и забирают сержанта.» У американцев связь моментальная: тут же распоряжение на вертолетоносец - идите и забирайте вашего бойца.
      Ну, а нам во Владивосток ничего не передали. Не успели? Забыли? Мы ждем, Москва молчит. Значит в верхах еще решают. Тут уж лучше не дергать.
      А «Тарава» тем временем снова подходит к нашему разведчику, и командир командиру напрямик: «Ну, я же просил отдать нам нашего человека. Сейчас вы получите приказание из Москвы. Готовьтесь к передаче. Спасибо, что подобрали!» И идет рядом. Командир РЗК принимает это за шантаж и дает отмашку: «У нас на борту посторонних лиц нет».
      И снова запрос ко мне: «Что делать? Они уже в третий раз сообщают, что получили «добро» от МИДа. Отдавать?»
      А я что могу сказать: из Москвы ни пол-слова. Понимаю, что дело закрутилось серьезное, решают на самом верху. Мне ли встревать? Приказываю: «Увеличить обороты и домой! В переговоры с «Таравой» не вступать.» Сам звоню в Генштаб. Молчат. Только через пять часов вышел на МИД. Оттуда дозвонились до больших морских начальников. И тут же мне долгожданный звонок от адмирала Сергеева:
      «Как? Тебе ничего не передали?! Ах, так-растак!!… Отдавай! Немедленно! Флот позорите!»
      «Есть!»
      Даю радио на РЗК: «Немедленно передать спасенного сержанта на вертолетоносец. Командующий Тихоокеанским флотом.»
      А у самого щеки горят, ну надо ж нас так подставить!
      Американцы так были рады, что подняли в воздух вертолет и закидали наш корабль сигаретными пачками, шоколадом, мороженым. Слава Богу, все обошлось. А могло бы обернуться по Пушкину: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…»
      Долго жить этому сержанту-растяпе.
 

История седьмая. Год 1987-й
 
ОПЕРАЦИЯ «АТРИНА»

      Спустя год после протопоповского подледного рейда в Атлантике разыгралась подводная баталия, которая не на шутку встревожила Пентагон. В советских служебных документах эта операция носила кодовое название «Атрина» - абсолютно искусственный термин, чтобы даже смысловой оттенок слова не выдал суть дела.
      В чем состоял смысл «Атрины»? Дело в том, что американцы привыкли, что наши подводные крейсера выдвигаются в районы боевой службы - Северную Атлантику - по одному и тому же направлению с небольшими отклонениями: либо между Фарерскими и Шетландскими островами, либо в пролив между Исландией и Гренландией. Так вот за годы наших многих боевых служб противолодочные силы НАТО научились перехватывать советские подводные лодки именно на этом главном маршруте развертывания. Надо было слегка проучить зазнавшегося «вероятного противника» и показать, что при необходимости мы можем стать «неуловимыми мстителями», то есть действовать достаточно скрытно для нанесения ответного удара, «удара возмездия».
      Иначе говоря,«политике канонерок» мы должны были противопоставить вполне адекватную «политику подводных крейсеров».
      Выбор Главнокомандующего ВМФ СССР Адмирала Флота В. Чернавина пал на 33-ю противоавианосную дивизию атомных подводных лодок Северного флота, оснащенную к тому времени наиболее современными кораблями и укомплектованную опытными офицерами-подводниками.
      «Итак, пять многоцелевых атомных подводных лодок, пять командиров, пять экипажей должны были быстро и скрытно подготовиться к небывалому совместному плаванию в Западном полушарии планеты. Чтобы оно и в самом деле стало неприятным сюрпризом нашим недругам, чтобы скрыть смысл операции от всех видов натовской разведки (а мы - я имею в виду подводные атомные силы Северного флота - находились в эпицентре внимания всех мыслимых и немыслимых разведывательных средств начиная от древней как мир агентурной сети и кончая спутниками-шпионами), в 33-й дивизии было проведено мощное легендирование. Даже командиры лодок только в самый последний момент узнали, куда и зачем выходят их корабли.
      Вместе с атомными подводными лодками в операции должны были участвовать два надводных корабля с гибкими буксируемыми антеннами типа «Колгуев» и дивизия морской авиации. Причем планировалось, что самолеты будут взлетать не только с аэродромов Кольского полуострова и центра России, но и с аэродромов Кубы.
      В начале марта 1987 года из Западной Лицы вышла первая подводная лодка будущей завесы. Через условленное время от причала оторвалась вторая, затем третья, четвертая, пятая… Операция«Атрина» началась…
      Надо сказать, что атомоходы уходят на боевую службу обычно в одиночку. Реже - парами. Впервые за всю историю нашего подводного плавания в океан уходила целая дивизия атомных подводных лодок: К- 299 (командир капитан 1 ранга Клюев), К-244 (командир капитан 2 ранга Аликов), К- 298(командир капитан 2 ранга Попков), К-255(командир капитан 2 ранга Муратов) и та самая геройская К-524, которой командовал уже другой офицер - капитан 2 ранга Смелков. Возглавлял отряд контр-адмирал Анатолий Шевченко.
      За «уголок» - как называют североморцы Скандинавский полуостров - дивизия выдвигалась обычным путем. Поэтому вероятный противник, для которого, конечно же, исчезновение из Западной Лицы пяти «единичек» не осталось тайной, поначалу не очень обеспокоился. Идут себе нахоженной, а значит, и хорошо отслеженной тропой - и ладно. Аналитики из Пентагона могли даже предсказать, куда - в какой район Атлантики - идут русские, полагаясь на старые шаблоны. Но в тот раз они здорово ошиблись.
      В условленный день, в назначенный час атомные подводные крейсера дружно повернули и исчезли в глубинах Атлантики. Так из походной колонны - довольно растянутой во времени и в пространстве - образовалась завеса, быстро смещающаяся на запад.
      Весьма обеспокоенные тем, что дивизия атомных подводных крейсеров СССР движется к берегам Америки с неизвестными целями, движется скрытно и бесконтрольно, Пентагон бросил на поиск завесы десятки патрульных самолетов, мощные противолодочные силы.
      Много позже командиры докладывали мне, что порой невозможно было подвсплыть на сеанс связи или поднять шахту РКП для подбивки воздуха в баллоны ВВД. Это была самая настоящая охота с применением всех средств поиска и обнаружения подводных лодок. Работали радиопеленгаторы и радары, гидролокаторы надводных кораблей прощупывали ультразвуковыми лучами глубины Атлантики.
      Самолеты базовой и палубной патрульной авиации кружили над океаном круглосуточно, выставляя барьеры радиогидроакустических буев, используя во всех режимах бортовую поисковую аппаратуру: магнитометры, теплопеленгаторы, индикаторы биоследа… Работали гидрофоны системы СОСУС, размещенные на поднятиях океанического ложа, и космические средства разведки. Но проходили сутки, вторые, третьи, а исчезнувшая дивизия атомоходов не отмечалась ни на каких экранах и дисплеях. В течение восьми суток наши корабли были практически недосягаемы для американских противолодочных сил. Они вошли в Саргассово море - в пресловутый Бермудский треугольник, где год назад погибла атомная ракетная лодка К-219, и, не доходя несколько десятков миль до британской военно-морской базы Гамильтон, где, кстати говоря, с 1940 года базируются и американские корабли и самолеты, круто изменили курс.
      Вскоре начальник разведки ВМФ доложил мне, что из Норфолка вышли на поиск отряда Шевченко шесть атомных подводных лодок. Это не считая тех, которые уже находились на обычном боевом патрулировании в Атлантике. В противодействие нам были брошены три эскадрильи противолодочных самолетов, три корабельные поисково-ударные группы, причем одна из них английская во главе с крейсером типа «Инвенсибл», три корабля дальней гидроакустической разведки. Американские моряки не совсем верно классифицировали наши подводные лодки, определив их как чисто ракетные, - дивизия действовала в смешанном составе. Президенту США Рейгану доложили: русские подводные ракетоносцы находятся в опасной близости от берегов Америки. Вот почему против советских подводников направили столь крупные поисково-ударные силы. Они преследовали отряд капитана 1 ранга А. Шевченко почти на всем обратном пути и прекратили работ)/ только в Норвежском море.
      Чтобы оторваться от этой армады, прикрыться от ее средств активного поиска, я разрешил применять командирам приборы гидроакустического противодействия, которыми снабжены подводные лодки на случай реальных боевых действий. Они выстреливали имитаторы шумов атомохода, сбивая преследователей с истинного курса. Использовались и ЛДЦ - ложно-дезинформационные цели, маскирующие маневренные действия подводных крейсеров, а также другие уловки.
       - Признаюсь, за всеми этими событиями я наблюдал не только как Главнокомандующий ВМФ СССР. На одной из подводных лодок находился муж моей дочери, капитан-лейтенант Сергей Куров, старший помощник командира К-524. Как ни уверял я своих домашних, что это обычное учебное плавание, сам-то сознавал, что безопасных океанских плаваний не бывает. К счастью, на сей раз морская фортуна была к нам милостива. Все пять атомоходов без человеческих потерь и серьезных повреждений благополучно вернулись в базу.
      Сегодня контр-адмирал Сергей Куров командует на Северном флоте одной из противоавианосной дивизией атомных подводных лодок.
 

История восьмая - год 1991
 
ПРОЩАЛЬНЫЙ ЗАЛП ВЕЛИКОЙ АРМАДЫ

      За десять дней до гибели советской державы из глубин Баренцева моря вдруг вырвались одна за другой шестнадцать баллистических ракет и унеслись в сторону берега. Это уникальное зрелище наблюдали лишь несколько человек с борта сторожевого корабля, дрейфовавшего в пустынном море… Только они знали, что этот день - 8 августа 1991 года войдет в историю советского флота, да и российского в целом как день великого ратного свершения.
      … Когда академику Королеву предложили разработать ракеты для старта из под воды, он посчитал затею абсурдной и именно поэтому взялся осуществить идею на практике. Ракета, стартующая из глубины моря, все равно, что паровоз, взлетающий с аэродрома. Тем не менее Генеральный конструктор и его бюро такие ракеты создали.
      Бывший Главнокомандующий ВМФ СССР Герой Советского Союза Адмирал Флота Владимир Чернавин:
      - Ракеты подводного базирования были признаны самым надежном компонентом стратегических ядерных сил и в СССР, и в США. Возможно, именно поэтому под шумок переговоров о необходимости ограничений стратегических вооружений стали подбираться к атомным подводным крейсерам стратегического назначения. Во всяком случае в последние годы печально знаменитой «перестройки» в министерстве обороны СССР все чаще и чаще раздавались голоса, де подводные ракетоносцы весьма ненадежные носители баллистических ракет, мол они способны сделать не более двух-трех пусков, и потому нужно избавляться от них в первую очередь. Так возникла необходимость демонстрации полноракетного подводного старта. Дело это весьма дорогостоящее и непростое, но надо было отстаивать честь оружия, и я поручил эту миссию экипажу атомного подводного ракетоносца «Новомосковск» (тогда это была номерная лодка), которым командовал капитан 2 ранга Сергей Егоров.
      С Сергеем Владимировичем Егоровым, ныне капитаном 1 ранга, я встретился в его служебном кабинете. Высокий моложавый моряк, коренной петербуржец, вспоминал эпопею семилетней давности, как мне показалось, без особого энтузиазма. Возможно, он просто устал от безрадостной штабной службы и хронического безденежья. Однако, слово за слово и бывший командир легендарного подводного крейсера, который славен и другими подвигами - об этом чуть позже - слегка оживился.
      - Одно дело запускать ракету из наземной шахты, глядя на старт за километр из бетонного бункера. Другое - запускать ее, как мы: вот отсюда! - Егоров постучал себя по шее. - С загривка.
      Да, случись что с ракетой, заправленной высокотоксичным топливом, и экипажу несдобровать. Авария в ракетной шахте №6 на злополучной атомарине К-219 закончилась гибелью нескольких моряков, да и самого корабля.
      Менее трагично, но с огромным ущербом для окружающей среды завершилась попытка первого полноракетного залпа в 1989 году.
      - Тогда, - невесело усмехается Егоров, - на борту было свыше полусотни человек всевозможного начальства. Только одних политработников пять душ. Многие ведь пошли за орденами. Но когда лодка провалилась на глубину и раздавили ракету, кое-кто очень быстро перебрался на спасательный буксир. Нам в этом плане было легче: со мной вышли только два начальника: контр-адмиралы Сальников и Макеев. Ну, и еще Генеральный конструктор корабля Ковалев вместе с замом Генерального по ракетному оружию Величко, что обоим делает честь. Так в старину инженеры доказывали прочность своих сооружений: стояли под мостом пока по нему не пройдет поезд… В общем, чужих на борту не было.
      Контр-адмирал Сальников предупредил Макеева, нашего комдива: «Хоть одно слово скажешь - выгоню из центрального поста!» Чтоб никто не вклинивался в цепь моих команд. У нас и так все было отработано до полного автоматизма. Любое лишнее слово - совет или распоряжение - могло сбить темп и без того перенапряженнейшей работы всего экипажа. Судите сами: на залповой глубине открываются крышки шахт, они встают торчком и сразу же возрастает гидродинамическое сопротивление корпуса, снижается скорость; турбинисты должны немедленно прибавить обороты, чтобы выдержать заданные параметры хода. Все 16 шахт перед пуском заполняются водой, вес лодки резко увеличивается на многие тонны, она начинает погружаться, но ее надо удержать точно в стартовом коридоре. Значит трюмные должны вовремя продуть излишек балласта, иначе лодка раскачается, корма пойдет вниз, а нос вверх, пусть не намного, но при длине корабля в полтораста метров разница в глубине для ракеты скажется губительно, и она уйдет, как мы говорим, «в отмену». Ведь за несколько секунд до старта некоторые ее агрегаты включаются в необратимом режиме. И в случае отмены старта они подлежат заводской замене, а это немалые деньги.
      Даже в самых общих чертах ясно, что ракетный залп из-под воды требует сверхслаженной работы всего экипажа. Это посложнее, чем стрельба по-македонски - с двух рук, навскидку. Тут оплошность одного из ста может стоить общего успеха. И потому Егоров больше года гонял своих людей на тренажерах, пять раз выходил в моря, отрабатывать с экипажем главную задачу. Из разрозненных воль, душ, интеллектов, сноровок Егоров сплел, создал, смонтировал отлаженный человеческий механизм, который позволял разрядить громадный подводный ракетодром столь же лихо и безотказно, как выпустить очередь из автомата Калашникова. В этом был его великий командирский труд, в этом был его подвиг, к которому он готовил себя беспощаднее иного олимпийца.
      И день настал… Но сначала они пережили множество проверок и комиссий, которые перекрывая друг друга, дотошно изучали готовность корабля к выходу на небывалое дело. Последним прибыл из Москвы начальник отдела боевой подготовки подводных сил ВМФ контр-адмирал Юрий Федоров. Он прибыл с негласной установкой - «проверить и не допустить». Так его напутствовал врио Главнокомандующего, который остался в августе вместо главкома, ушедшего в отпуск. ВРИО не хотелось брать на себя ответственность за исход операции «Бегемот» - как назвали стрельбу «Новомосковска». Слишком памятна была неудача первой попытки. Но Юрий Петрович Федоров, убедившись, что экипаж безупречно готов к выполнению задания, дал в Москву честную шифровку: «проверил и допускаю». Сам же, чтобы его не достали гневные телефонограммы, срочно отбыл в другой гарнизон.
      Итак, путь в море был открыт.
      - Представляю, как вы волновались…
      - Не помню. Все эмоции ушли куда-то в подкорку. В голове прокручивал только схему стрельбы. Можно сказать, шел на автомате. Хотя, конечно же, в моей судьбе от исхода операции «Бегемот» решалось многое. Мне даже очередное звание слегка придержали. Мол, по результату… И академия светила только по итогу стрельбы. Да и вся жизнь была поставлена на карту. Карту Баренцева моря…
      За полчаса до старта - загвоздка. Вдруг пропала звукоподводная связь с надводным кораблем, который фиксировал результаты нашей стрельбы. Мы их слышим, а они нас нет. Сторожевик - старенький, на нем приемный тракт барахлил. Инструкция запрещала стрельбу без двусторонней связи. Но ведь столько готовились! И контр-адмирал Сальников, старший на борту, взял всю ответственность на себя: «Стреляй, командир!»
      Я верил в свой корабль, я ж его на заводе принимал, плавать учил, в линию вводил. Верил в своих людей, особенно в старпома, ракетчика и механика. Верил в опыт своего предшественника - капитана 1 ранга Юрия Бекетова. Правда, тот стрелял только восемью ракетами, но все вышли без сучка и задоринки. Мне же сказали, что даже если тринадцать выпустим, то и это успех. А мы все шестнадцать шарахнули. Без единого сбоя. Как очередь из автомата выпустили. Но ведь «пуля» дура. А что говорить про многотонные баллистические ракеты? Капризная «дура»? Нет, ракета большая умница, с ней надо только по-умному.
      Погоны с тремя большими звездами Сальников вручил мне прямо в центральном посту. В родной базе нас встречали с оркестром. Поднесли по традиции жареных поросят. Но прожарить как следует не успели. Мы их потом на собственном камбузе до кондиции довели и на сто тридцать кусочков порезали - чтоб каждому члену экипажа досталось. Представили нас к наградам: меня к Герою Советского Союза, старпома - к ордену Ленина, механика к Красному Знамени… Но через неделю - ГКЧП, Советский Союз упразднили, советские ордена тоже. Дали всем по «Звездочке» и делу конец.
      Когда-то, в пору офицерской молодости лодочные остряки сочинили двустишие: «Самый длинный из минеров старший лейтенант Егоров». Капитан 1 ранга Егоров высок не только ростом. Высок моряцкой судьбой, высок командирским духом, высок отвагой. Словом, ростом своим подстать мостику подводного крейсера стратегического назначения.
      … Я видел эту историческую видеозапись. На хронометре -21 час 09 минут 6 августа 1991 года. Вот проклюнувшись из воды, оставив на поверхности моря облако пара, взмыла ввысь и скрылась в полярном небе первая ракета; через несколько секунд за ней устремилась с воющим воем вторая, третья… Пятая… Восьмая… Двенадцатая… Шестнадцатая! Облако пара тянулось по ходу подводного крейсера. Раскатистый грозный гул стоял над пасмурным нелюдимым морем. Вдруг подумалось: вот так бы выглядел мир за несколько минут до конца света. Кто-то назвал эту стрельбу «генеральной репетицией ядерного апокалипсиса». Но нет, то был прощальный салют, которая отдавала Великая подводная армада своей обреченной великой державе. СССР уже погружался в пучину времени, как подраненный айсбергом «Титаник».
      В историю надо уходить красиво.
      Несколько слов о наградах командиру и его экипажу. Конечно же, подводники заслужили большего, чем получили. Любой канцелярист скажет, что за один подвиг дважды не награждают, и потому Золотая Звезда Героя России капитану 1 ранга Егорову не светит, хотя Героя Советского Союза давали и за восемь последовательных пусков. Но давайте возьмем в толк то, что Егоров принимал от промышленности, вводил в строй, отрабатывал во всех режимах новейший атомный ракетный подводный крейсер стратегического назначения. БДРМ «Новомосковск» даже в нынешнее беспоходное и бесславное для флота десятилетие несколько раз сумел прогреметь на всю страну. В прошлом году этот корабль совершил то, что не удавалось никому в мире - пустить ракету в цель с Северного полюса, с макушки планеты. В этом - ракета, запущенная с крейсера, вывела в космос искусственный спутник Земли. Дела, воистину глобального масштаба. Давайте же отдадим должное первому командиру этого исторического корабля, офицеру, который и сегодня служит по завету поэта-фронтовика: «не надо ордена, была бы Родина.»
 

История девятая - год 1992-ой
 
«ОДНА ЧАШКА, ДВА ЛОЖКА…»

      Капитан 1 ранга Александр Тарасов. До недавнего времени командир бригады дизельных подводных лодок Северного флота. Хищное умное лицо, голубые глаза, а в них решимость боксера и расчет шахматиста. Ас океанских глубин, душа доброй компании и гроза нерадивого экипажа, любимец женщин и вечный холостяк. Полжизни в прочном корпусе, десятки "автономок", боевые службы в Атлантике и Средиземном море, боевые ордена на парадной тужурке… Его рассказ о последнем походе - это документ истории, и хотелось бы думать, финальная страница "холодной войны" на море.
      - Летом 1992 года мне было приказано перегнать новую подводную лодку из Севастополя на Север при чем самым ускоренным порядком. Лодка типа "Варшавянка" только что со стапелей, необкатанная, сырая с неотработанным экипажем. А поход нешуточный - вокруг Европы, через два океана. Приказ есть приказ. Вышли в море, по дороге доучимся. Хорошо еще, что переход открытый - в надводном положении.
      Прошли Черное море без замечаний. За Дарданеллами нас сразу же взяли под свой контроль американцы. Для них подводная лодка под Андреевским флагом - вновинку. Прилетели два "Ориона" - самолеты базовой патрульной авиации, стали облетывать, сбрасывать гидроакустические буи. Боцман у меня был бывалый морячина, сразу группу подъема наверх, и не успеет самолет выйти из виража, а буй-разведчик уже на борту. Вообщем, все как всегда. Но не совсем…
      Утром мой офицер-радиоразведчик докладывает мне: так мол и так, с военно-воздушой базы США в Италии Сиганелла стартовал самолет "Орион", направляется для ведения разведки в юго-западную часть Средиземного моря. Возможно, появится в нашем районе.
      Молодец, разведчик! Через час-другой прилетает обещанный "Орион", вызывает нас по УКВ:
      - Рашн сабмарин, рашн сабмарин! Я первый лейтенант Томпсон. Третья эскадрилья противолодочного крыла. Взлетел из Сиганеллы. Буду работать с вами до 16 часов потом уйду на основной аэродром. Счастливого плавания!"
      Разведчик мой ушам не верит. Чтобы добыть такую информацию, ему пахать и пахать, а тут все как на блюдечке!
      Самолет начинает буеметание, мы вылавливаем чужеземную электронику. Один буй стоит как хороший мерседес. Вобщем, работа идет полным ходом. Вдруг в районе острова Родос под самый вечер самолет выбрасывает огромный черный буй. Подходим поближе - таких не видали. Стали вылавливать, а волна, море разыгралось, никак не поднять.
      - Автомат на мостик! - Беру оружие, расстреливаю буй, тот тонет.
      Утром снова прилетают, запрашивают: "Рашн сабмарин, вчера мы сбросили вам контейнер с презентами. Почему вы его не подняли?" Я отвечаю: "По погодным условиям…" Они: "Сегодня море спокойное. Мы сбросим вам новый контейнер. Сейчас будем делать пробный галс".
      Не препятствуем. Лет пять назад представить себе такой диалог просто немыслимо. Но времена, действительно, изменились…
      "Орион" снижается, заходит с кормы, и вот в пятнадцати метрах над рубкой, над нашими головами проносится эдакая дурында, чуть пилотки не сдувает… Закрылки все выпустил, расшеперился, как утка на воду садится, а потом взмыл на форсаже с ревом и дымом, аж страшно стало. Спрашивает по радио: "Как пробный галс?". Я: "Очень низко". "Хорошо, пройду метров десять повыше. Где сбросить?"
      " В десяти кабельтовых".
      Ну, они наши кабельтовы в метры перевели: "О,кей! Сбросим в двух километрах."
      Опять снизились. Видим - летят в воду три здоровенных тюка. Подходим, отрабатывая учения "человек за бортом", поднимаем. В одном - шоколадки, жвачка, леденцы. Во втором - сувениры от экипажа воздушного корабля: нашивки, эмблемы, погоны, все на липучках, и командирская тужурка с орденскими ленточками с личным лейблом "Капитан Грейвс". Это я себе забрал. В третьем мешке - литература. Никакой порнухи, только спортивные журналы и прайс-листы на потребительские товары. Реклама образа жизни, так сказать… Ну, леденцы, жевательную резинку матросам по отсекам раздали. Для многих тогда это в новинку было. Боцман потом ругался, отлепляли эту резину отовсюду… Достаем из одного пакета банку растворимого кофе, к ней записка по-русски, четко так выведено, каллиграфическими буквами: "Одна чашка, два ложка". Это они нас, сиволапых, учили, как заваривать кофе. Честно говоря, обиделись все. Но, как положено, поблагодарили за подарки. Ладно, думаю, придется вам показать, что и мы кофе не лаптем хлебаем.
      А тут такая ситуация: американские летчики спрашивают, чем они могут нам помочь. Я прошу: "Ребята, дайте мне опасные для нас цели в радиусе десяти миль." "О,кей!"
      Запустили они свой бортовой компьютер, через пять минут сообщают: "Смотрите по пеленгам таким-то опасные для вас цели." Дистанция, курс, и все,как положено, выдают.
      "Спасибо!"
      А тут из Москвы шифровка: в таком-то районе Средиземного моря следует американская атомная подводная лодка. И координаты. Нанесли на карту. Прошу летчиков еще раз обозреть для нас судовую обстановку. Они выдают нам тринадцать целей. Спасибо, ребята, приняли. Но только мы наблюдаем четырнадцать целей! "Как четырнадцать?! Ясно видим тринадцать!". Я им: "Цель №14 по такому-то пеленгу." У них там наверху легкое замешательство. Запрашивают базу. Оттуда подтверждают "есть такая цель". Но по всем техническим канонам русские не могут "видеть" так далеко. А мы стоим на своем: цель №14 в нашем районе, ищите лучше!" Вобщем, озадачили.
      Ладно, ребята, это вам "за одна чашка, два ложка". Будет вам и вторая… Подходим к Гибралтарскому проливу. Дальше нам надо на север поворачивать, домой идти, а я запрашиваю у наших небесных конвоиров погоду на юге, в районе Азорских островов, это влево, вниз и к Африке. Пусть думают, что мы туда идем. За Гибралтаром у американцев смена зон ответственности. Средиземноморские противолодочники должны передать нам атлантическим. И вот на стыке этих двух зон они теряют нас на целые сутки. Заваруха у них там в эфире, разборки: куда подевалась "рашн сабмарин"? Будь мы в подводном положении, я бы от них оторвался в Атлантике как нечего делать. Но мы же премся в режиме "белого парохода". Тут особо не скроешься. Нашли они нас на вторые сутки.
      "Рашн сабмарин, готовы продолжить с вами работу." Валяйте… "Мы будем выставлять вокруг вас барьеры из буев." "Ну, а мы будем их поднимать". Пошла карусель… Мы для них вроде учебной мыши. Отрабатываются на нас, как хотят. И самое обидное - ни одного нашего флага на тысячи миль окрест. Мы тут одни, во всей Атлантике. Только два самолета над нами кружат: один высоко, другой низко.
      Вдруг радисты докладывают - принят сигнал "мэйдэй", международный сигнал бедствия.
      - Штурман, записывай координаты!
      Сделали прокладку - до гибнущего судна 15 миль, и мы ближе всех. Пошли на помощь. Летчики тоже сигнал приняли, пытаются нас наводить: "Рашн сабмарин, вы идете не тем курсом!". Как не тем?! Штурман, карту!
      - Товарищ командир, проверил расчеты - все точно!
      Через минуту радио с самолета: "Извините, мы ошиблись. Вы идете правильно!"
      Ах, ты одна чашка, два ложка!
      Подходим к цели - большая яхта под французским флагом. Экипаж три человека, перегоняют ее в Аргентину какому-то боссу. У одного перегонщика - деду 54 года - пошла горлом кровь. Вечерело. Море неспокойное. Подходим с наветренной стороны, готовимся высаживать доктора и переводчика с рацией. Яхта беленькая, у нас борт черный, вывалили они кранцы. Кранцы новенькие, еще в целлофане. Я доктору: "Все лекарства, которые будешь вводить, записывать, и все ампулы, пузырьки собрать в пакет." Мало ли что…
      Высадили их на яхту. Больной тяжелый, доктор в напряге, несколько раз на лодку возвращался за лекарствами, книжки листал… Пока он больного лечил, на нас спикировал французский "Атлантик" - противолодочный самолет. Потом с боевого разворота еще раз заходит, запрашивает: "Что делает русская подводная лодка у борта французской яхты?" Ну, французы с яхты сами вышли с ним на связь, все объяснили. "Сможете продержаться еще полтора часа?" - Спрашивают пилоты. "Сможем." Через час сорок минут над яхтой зависает португальский вертолет. Спасатель на тросе с четвертой попытки зацепился за мачту и по ней спустился. Зрелище: русская субмарина, французская яхта, португальский вертолет и американские самолеты. Все делаем одно дело: спасаем человеческую жизнь в океане. Застропили больного и на вертолет. Улетели. Через сутки над рубкой завис французский вертолет. "Большое спасибо! Вы были звездой французского телевидения. Наш самолет снимал вас сверху. Передача прошла по всем каналам!"Я за голову схватился: мама родная! Начальство нас заколебает теперь. И точно, как пошли запросы из Москвы - что давали да как давали, какие слова говорили, какие лекарства вводили… Двое суток выясняли. Пришли на Север. Думал, с наручниками встретят. Слава Богу, не наказали.
      А больной француз поправился. Нашего доктора правительство Франции пригласило в Париж. За государственный счет. Да Москва не отпустила. Столько препон нагородили, что частное лицо может выезжать в другую страну только по приглашению частного лица, а не правительства… Так и заморочили это дело. Ну, да не в том толк. Главное человека спасли и сами домой вернулись.
      Так хотелось бы, чтобы эта благостная история стала финальной чертой многолетней "холодной войны" в мировом океане. Увы, это всего лишь эпизод со счастливой концовкой. Пока американские атомарины пасутся в российских полигонах, рано ставить точку в хронике боевых донесений из морских глубин.
       Мы ушли из-под купола Арктики в 1991 году. Американцы остались. Одна из ракетных подлодок США постоянно находится подо льдами. В ее задачу входит добивание очагов сопротивления на территории СНГ после первого обмена ядерными ударами в случае войны. Великая Холодная война продолжается в одностороннем порядке.
 

История десятая

      
 

КАК ЛОКОТЬ ВРЕЗАЛ ПО ЯДЕРНОЙ «КРАСНОЙ КНОПКЕ»

и что из этого, по счастью, не вышло

 
      Об этих двух атомаринах мир говорил бы который год подряд… Говорил бы с еще большей тревогой, чем о Чернобыле: об американской «Батон Руж» и российской тогда еще безымянной атомной подводной лодке типа «Сьерра» (по натовской классификации»), а ныне «Кострома».
      Они столкнулись у входа в Кольский залив 11 февраля 1992 года, и если, хотя бы одна из них шла с чуть большей скоростью, ядерная катастрофа разыгралась бы неминуемо. По злой иронии судьбы американская атомарина называлась «Красная кнопка» («Батон Руж») - видимо в честь той самой пресловутой кнопки, на которую должен лечь палец президента в случае ядерной войны, а российской лодкой командовал капитан 2 ранга Игорь Локоть. Да простится эта невольная игра слов - но врезать локтем по опасной кнопке можно только по роковой случайности, что и произошло в злосчастный февральский день.
      Эти строчки я пишу в кают-компании той самой российской «Сьерры», которая протаранила «Батон Руж». Сейчас она снова стоит у ремонтного пирса, но это не аварийный, а плановый ремонт. А я в гостях у ее нынешнего командира капитана 1 ранга Соколова. Сижу за очень удобным столиком с видом на благостный среднерусский пейзаж - по берегу реки разбрелись буренки - и не могу отделаться от мысли: что здесь вот, точно так же, как на «Комсомольце», стояла бы сейчас черная вода беспросветной глубины, пронизанная жесткими лучами радиоактивной смерти. Непременно так оно и было бы, прибавь тогда Игорь Локоть ходу на узел-полтора или увеличь американец обороты своих турбин. Тогда пронесло. Но кто поручится, что именно в эту минуту в глубинах Баренцева моря не надвигаются друг на друга два стальных атомных айсберга?
      С начала 60-ых годов и до конца 1986 столкновения американских и советских субмарин случались не столь редко, как хотелось бы. На этот счет есть статистика, которую провел американский эксперт Джошуа Хэндлер из небезызвестного «Гринписа». Он разделил подобные столкновения на две группы: те, которые происходили в нейтральных водах, и те, что случались у берегов СССР. Последняя значительно превалирует над первой. Почему? Эксперт объясняет это тем, что командование ВМС США осуществляло (и осуществляет) тайные операции под кодовым названием «Хоулистон» с целью сбора разведывательной информации о советском (и российском) флоте в районах его базирования. Американские атомарины намеренно заходили в террводы СССР и даже проникали в акватории военных гаваней. Вот почему столь высок процент столкновений именно у наших берегов. Первый инцендент такого рода отмечен еще в 1965 году, когда американский атомоход пробрался в одну из баз Тихоокеанского флота и маневрируя в стесненных условиях задел днище советской субмарины типа «Эхо». В списке Хэндлера немало других подобных инцидентов. Их более двадцати. Об одном из них, пожалуй, самом опасном, рассказывает его невольный участник контр-адмирал Владимир Лебедько:
      - В ночь с 14 на 15 ноября 1969 года я шел старшим на борту атомного подводного ракетоносца К-19. Мы находились в учебном полигоне неподалеку от того места, где Белое море сливается с Баренцевым. Отрабатывали плановую задачу.
      Раннее утро. Первая боевая смена готовится к завтраку. В 7.10 приказываю перейти с глубины 60 метров на 70. Акустик докладывает:»горизонт чист». А через три минуты страшный удар сотрясает корабль. Люк в носовой отсек был открыт - только что пролез матрос с камбузным чайником - и я увидел, как вся носовая часть подводной лодки заходила из стороны в сторону. «Сейчас отвалится» - мелькнула мысль. Погас свет и я с ужасом почувствовал как быстро нарастает дифферент на корму. С грохотом и звоном посыпалась посуда с накрытого стола, все незакрепленные вещи… Я сидел против глубиномеров. Рядом стоял старшина-трюмный. Даже при скудном свете аварийного освещения было видно, как побледнело его лицо. Лодка стремительно погружалась. Я приказал продуть среднюю цистерну. Тогда ракетоносец стал также круто валиться на нос. Все-таки нам удалось всплыть. Осмотрел море - вокруг никого. Доложил о происшествии на командный пункт флота. Вернули нас в базу. Там, уже с пирса оглядел носовую часть: гигантская вмятина точно копировала очертание корпуса другой лодки. Потом узнали, что это был американский атомоход «Гэтоу». Он держался под водой без хода, почему мы его и не услышали.
      «Это столкновение, - свидетельствует американский эксперт, - могло стоить планете мира, так как старший минный офицер «Гэтоу» решив, что «красные» подводники хотят потопить его корабль любой ценой, готов был выпустить противолодочную торпеду «Саброк», а следом еще три торпеды с ядерными боеголовками». Командир корабля успел остановить своего сверхрешительного подчиненного. Нетрудно домыслить, что бы произошло, если бы торпеды были выпущены…
      -Не так давно, работая в гатчинском военно-морском архиве, - продолжает свой рассказ адмирал Лебедько, - я узнал, что от нашего удара «Гэтоу» получил пробоину в прочном корпусе. Американский атомоход лег на грунт, и там шла отчаянная борьба за живучесть. Потом подлодка все же вернулась в свою базу. Ее командир кэптен Лоуренс Бурхард был награжден высшим военным орденом. Нас же не наказали, и на том спасибо… И еще один факт потряс меня до глубины души: оказывается, специалисты установили, что если бы мы шли со скоростью не в 6, а в7 узлов, таранный удар развалил бы «Гэтоу» пополам. Видимо, нечто подобное произошло и годом раньше в Тихом океане в 750 милях к северо-западу от Гавайских островов, когда американская атомарина «Сордфиш» протаранила в подводном положении советский ракетоносец К-129, который затонул на глубине почти в пять километров. Честно говоря, мы жалели, что этого не произошло с «Гэтоу». Может быть тогда до Пентагона дошло бы, что игра в «чей прочный корпус крепче» - опасная игра, и адмиралы с берегов Потомака перестали бы посылать свои атомоходы в территориальные воды России.
      Вот такой разговор состоялся в кают-компании подводной лодки «Сьерра». Впрочем, какая она теперь «Сьерра»? У нее появилось собственное имя - «Кострома». Все, как в песне у Юрия Визбора: «По судну «Кострома» стучит вода, в сетях антенн запуталась звезда»… Вообще-то она из породы «Барсов». Но жизнь заставила хищницу сменить имя, заставила нарушить традицию флотского имяречения, по которой названия губернских центров наносили на борта лишь госпитальных судов да вспомогательных транспортов. Но куда деваться, если казенное снабжение флота захирело настолько, что впору пускать фуражку по губерниям - подайте, кто сколько сможет? И подают - каждый город своему, именному кораблю. Так возникла ассоциация городов, шефствующих над Северным флотом. Россия, точнее ее регионы, спасают свои в прямом смысле этого слова - свои корабли.
      Сегодня атомный подводный крейсер «Кострома» снова готов к боевой службе. И, наверняка, на выходе из Кольского залива его снова поджидает американская атомарина. Разойдутся ли они на контр-курсах? Вопрос отнюдь не праздный…
 

История одиннадцатая. Год 2000-й
 
ВОСЕМЬ ЛЕТ ПОД ВОДОЙ

      Командовать самым мощным флотом России - Северным - адмирала Попова назначил Президент и благословил Патриарх Всея Руси. Сюда, на север Попов пришел еще курсантом и все свои офицерские, адмиральские звезды «срывал» здесь, то в Атлантике, то подо льдом, то под хмурым небом русской Лапландии.
      Юнга может стать адмиралом, но адмирал никогда не станет юнгой. Однако в новом комфлоте все еще живет юнга, который не устает удивляться жизни и жаждать подвигов и приключений. Эдакий поседевший, изрядно тертый льдами, морями и корабельной службой юнга.
      В чем тут секрет? Возможно, в том, что детство адмирала прошло на отцовских полигонах и он сызмальства стрелял из всех видов оружия, водил боевые машины, рано познал соль военной жизни.
      Ни у кого из больших начальников я не видел более романтического кабинета, чем у него, командующего не просто Северным - Арктическим флотом, Вячеслава Алексеевича Попова. Тут и место звездному глобусу нашлось (память о штурманской профессии), и напольному глобусу-гиганту со всеми океанами планеты, и портрету Петру, флотоводцу и флотостроителю, и иконе Николы Морского, покровителю моряков, и по всем книжным полкам дрейфуют подводные лодки в виде моделей… А в окне - корабли у причалов, хмурый рейд да заснеженные скалы под змеистой лентой полярного сияния…
      - Первая моя - лейтенантская - автономка, - заправил в мундштук свежую сигарету «Петр Первый», - прошла у в Западной Атлантике, в так называемом, Бермудском треугольнике. Ходил я туда командиром электронавигационной группы или, говоря по-флотски, штурманенком. Первый корабль - атомный подводный ракетный крейсер К-137, первый командир - капитан 2 ранга Юрий Александрович Федоров, ныне контр-адмирал запаса. Ходили на 80 суток и каждый день готовы были выпустить по приказу Родины все 16 своих баллистических ракет.
      Никаких особых причуд Бермудский треугольник нам не подбросил. Но все аномалии поджидали нас на берегу. Дело в том, что лейтенант Попов женился довольно рано на замечательной девушке Елизавете. И та подарила ему дочь. Лиза героически осталась меня ждать на Севере в одной из комнатушек бывшего барака для строителей. Жилье то еще - в единственном окне стекол не было, и потому я наглухо забил его двумя солдатскими одеялами. Топили железную печурку. Общая параша на три семьи… Но были рады и такому крову. Хибара эта стояла в Оленьей Губе, а я служил за двенадцать километров в поселке Гаджиево. Как только мне выпадал сход на берег, вешал я на плечо «Спидолу», чтоб не скучно шагать было и полный вперед с песней по жизни. Транспорта никакого. Приходил я домой далеко заполночь, брал кирку и шел вырубать изо льда вмерзший уголь, топил «буржуйку», выносил «парашу», если наша очередь была. На всю любовь оставался час-другой, а в шесть утра - обратно, чтобы успеть на подъем флага…
      …В общем, отплавали мы без происшествий. Вернулись в Гаджиево. Меня, как семейного, отпустили с корабля в первую очередь. Да еще с машиной повезло: за уполномоченным особого отдела, ходившим с нами на боевую службу, прислали «газик». А особист у нас был душевным человеком, бывший директор сельской школы, его призвали в органы КГБ и направили на флот. В годах уже старший лейтенант, пригласил в машину - подброшу по пути. Едем, все мысли в голове, как обниму сейчас своих да подброшу дочурку… Приезжаем в Оленью Губу, а на месте нашего барака - свежее пепелище. У меня сердце заныло - что с моими, где они? Особист меня утешает: спокойно, сейчас разберемся… И хотя сам торопился, в беде не бросил, стал расспрашивать местных жителей что да как. Выяснилось: барак сгорел месяц назад от короткого замыкания в сети. По счастью, никто не пострадал. А семью лейтенанта Попова отправили во Вьюжный, там ее приютили добрые люди. Через полчаса я смог, наконец, добраться до своих… Но на этом приключения не кончились. Дело в том, что в том же1972 году произошла одна из самых страшных трагедий нашего флота: на атомном подводном ракетоносце К-19 вспыхнул жестокий объемный пожар, в котором погибли… моряка. История той аварии ныне хорошо известна, о ней написаны книги и песни…
      - «Спит девятый отсек, спит пока что живой…»
      Да, именно эта. Слова и музыка народные, хоть и секретилось все тогда. Впрочем, мы-то знали немало, поскольку были с К-19 в одном походе, и вернулись в базу почти одновременно. Мне даже пришлось участвовать в обеспечении похорон погибших матросов в Кислой Губе.
      Вскоре после этого печального события, мы с Лизой улетели в отпуск - домой, в Вологду. Транспорта в город не было, и я позвонил из аэропорта маме…
      - Господи, - ахнула она. - Ты где?! Стой на месте, никуда не уходи! Я сейчас приеду!
      Я позвонил лизиной маме, теще. Реакция та же:
      - Слава, ты?! Господи, будьте на месте, я сейчас приеду!
      Мы с Лизой переглянулись - что у них стряслось? Примчались наши мамы в аэропорт, виснут на мне, обе в слезах… Они меня уже похоронили. До них слухи дошли от местных военных летчиков, которые летали в Атлантику на спасательные работы по К-19. Знали, что и я в «автономке», и были уверены, что среди погибших их сын и зять… Самое печальное, что и отец уехал, на полигон со своим дивизионом с этой же мыслью. Надо было срочно сообщить ему, что я жив. Но как? Полигон далеко - под Лугой, телеграмму туда не доставят. Надо ехать к нему… Полетел я в Питер, оттуда в Лугу, как говорится, в чем был. А был я, несмотря на ранний март, в щегольских полуботинках, в парадной фуражке при белом кашне… В таком наряде по весенней распутице далеко не прошагаешь. А полигон огромный. Батя со своими ракетчиками невесть где. Да еще ночь - глаз коли. В управлении полигона никого, кроме дежурного старшего лейтенанта. На год-другой постарше меня, но службу правит - не подступись. Ну, рассказал я ему вкратце по каким делам отца ищу.
      «Так ты с атомной лодки?!» - Шепотом спрашивает, поскольку вслух тогда такими словами не бросались.
      «С атомной…»
      Вызывает старлей дежурный ГТС - гусеничный тягач, сажает меня и полный вперед! Мчимся напрямик - через лес, чтобы сократить путь. Вдруг по глазам - мощный луч. Ослепли. Остановились.
      «Стой, кто идет?! Выходи! Документы!» Слышу, как затворы передергивают. Въехали мы в секретную зону, где отец ракеты испытывал. Объясняю, что я сын подполковника Попова.
      Старший охранения только охнул - «Давайте к нему быстрее! Батя ваш совсем плох от переживаний!»
      Мчимся в расположение дивизиона: палатки в лесу. Вхожу, офицеры на нарах в два яруса спят, у железной печурки отец прикорнул.
      - Здравствуй, папа, я живой…
      Батя у меня всю войну прошел, артиллерист, танки немецкие жег. Никогда слезинки ни одной у него не видел. А тут глаза заблестели.
      - Так, - командует он. - Начальнику штаба - спать! Остальным - подъем! Столы накрывать.
      Движок запустили, свет дали. На стол из досок - по-фронтовому: тушенку, хлеб режут.
      - И кружки доставайте!
      - Товарищ командир, так сухой закон же…
      - Знаю, я ваш сухой закон! Поскребите по своим сусекам!
      Ну, конечно же, что надо нашлось, разлили по кружкам и выпили за мое возвращение из первой моей «автономки»…
      - Последняя, двадцать пятая, наверное, тоже запомнилась?
      - Еще как запомнилась… Это было весной 1989 года. Я выходил в море на борту ракетоносца как заместитель командира дивизии «стратегов» - подстраховывать молодого командира атомохода. Впереди нас в дальнем охранении шла торпедная подводная лодка К-278…
      - Это печально известный «Комсомолец»?
      - Он самый… За сутки до гибели этого уникального корабля я переговаривался с его командиром капитаном 1 ранга Ваниным по ЗПС - звукоподводной связи. Вдруг получаю 7 апреля странное радио с берега - дальнейшие задачи боевой службы выполнять самостоятельно, без боевого охранения. И только по возвращению в базу узнал о трагедии в Норвежском море…
      - А самый опасный для вас поход?
      - В 1983 году. Я - командир 16-ти ракетного атомного подводного крейсера. Выполняем стратегическую задачу в западной Атлантике - несем боевое дежурство в кратчайшей готовности к нанесению ответного ракетно-ядерного удара. Вдруг в районе Бермудского треугольника - не зря о нем ходит дурная слава - сработала аварийная защита обоих бортов. Оба реактора заглушились и мы остались под водой без хода. Перешли на аккумуляторную батарею. Но емкость ее на атомоходах невелика. Спасло то, что удалось найти неподалеку район с «жидким грунтом», то есть более плотный по солености слой воды. На нем и отлежались пока поднимали компенсирующие решетки, снимали аварийную защиту…
      - А если бы не удалось найти «жидкий грунт»?
      - Пришлось бы всплыть на виду у «вероятного противника». В военное время это верная гибель. В мирное - международный скандал. Да и вечный позор для меня как подводника-профессионала.
      Кстати, в этом же районе погибла, спустя три года, небезысвестная К-219. На ней произошел взрыв в ракетной шахте, от ядовитых паров окислителя погибли пять человек. Командир капитан 2 ранга Игорь Британов вынужден был всплыть…
      Мой ракетоносец, совершенно однотипный с К-219, находился на соседней позиции, и я по радиоперехвату понял, что у Британова случилась беда. Ходу до него мне было чуть более двадцати часов. Готовлю аварийные партии, штурманскую прокладку и не зря - вскоре получаю персональное радио: «следовать в район для оказания помощи К-219. Ясность подтвердить». Ясность немедленно подтверждаю. Но квитанцию на свое радио не получаю. Еще раз посылаю подтверждение - квитанции нет. Снова выхожу в эфир - ни ответа, ни привета. Молчит Москва и все… А я уже больше часа на перископной глубине торчу - вокруг океанские лайнеры ходят - неровен час под киль угодишь. Наконец, приходит распоряжение - оставаться в своем районе. Вроде бы положение К-219 стабилизировалось, помощь не нужна. Стабилизировалось-то оно стабилизировалось да только на третьи сутки ракетный крейсер затонул. До сих не могу себе простить - мог ведь пойти к Британову, не дожидаясь этих треклятых квитанций. Схитрить мог… У меня же и люди подготовленные, и все аварийные материалы на борту… Пришли бы - и ход событий мог пойти иначе. Но ведь поверил, что ситуация выправилась. А там окислитель разъедал прочный корпус со скоростью миллиметр в час… О том, что К-219 затонула, узнал только в родных водах, когда пошли на замер шумности в Мотовский залив. В шоке был…
      Вообще, всю мою морскую походную жизнь снаряды падали рядом со мною, осколки мимо виска проносились, но не разу не задело. Это еще с курсантских времен началось. В 1970 году ходил на стажировку на плавбазе ПБ-82 в Атлантику. А там как раз почти точно также, как К-219 затонула после пожара атомная подводная лодка К-8 и мы пошли в Бискайский залив оказывать ей помощь. Так что и там по касательной пронесло. Кто-то молился за меня сильно. Везло…
      - Суворов бы с вами не согласился. «Раз - везенье, два везенье… Помилуй Бог, а где же уменье?» Не могло одному человеку просто так повезти двадцать пять раз подряд…
      - Опыт, безусловно, накапливался от автономки к автономке. Но все-таки море это стихия, а у стихии свои законы - вероятностные. У меня ведь как было: 10 боевых служб до командирства, 10 боевых служб командиром подлодки и 5 боевых служб - замкомдивом отходил, старшим на борту.
      - Первый командирский поход, наверное, тоже памятен?
      - Конечно. Все та же Атлантика. Ракетный крейсер стратегического назначения К-245. К счастью, все обошлось без эксцессов. Зато каждый день гонял свой КБР - корабельный боевой расчет до седьмого пота. Страсти кипели, как на футбольном поле. КБР - боевое ядро экипажа, с которым собственно и выходишь в ракетную атаку. А уж когда вернулись, я своих лейтенантов на другие лодки за «шило» - спирт - продавал. Придет иной командир, просит на выход в море штурмана моего или ракетчика. «Так, говорю, этот стоит два литра «шила», а вот за того придется и три отлить».
      - Конечно, это шуточные расценки. Но если говорить о цене человеческой жизни на море…
      - Это особая тема и, в общем, безбрежная… Много спекуляций и демагогии. Здесь не бывает аксиом и порой все зависит от конкретной ситуации. Вот вам два случая в одном походе. 1985 год. Идем из родного Гаджиева в Западную Атлантику - устрашать Америку. Я - старший на борту подводного ракетного крейсера. Обходим Англию с севера, и тут командир сообщает мне, что у матроса Зайцева аппендицит, требуется операция. Доктор получает «добро» и развертывает операционную. И тут пренеприятный сюрприз: вместо заурядного воспаления слепого придатка обнаруживается прободная язва двенадцатиперстной кишки. Операция длится пятый час… Но все безуспешно. Доктор докладывает, что требуется специализированная хирургическая помощь, которую можно оказать лишь в береговых условиях. Что делать? Даю радио в Москву. Разрешают вернуться, благо международная обстановка тому не препятствует.
      Доктор обкладывает операционное поле стерильными салфетками, заливает разрез фурацелином, и мы ложимся на обратный курс. Приказываю ввести в действие второй реактор, и атомоход мчится полным ходом через два моря домой. Летим в базу, неся матроса с разрезанным животом. В Гаджиево нас встречает главный хирург флота чуть ли не в белом халате и стерильных перчатках. Извлекаем матроса через торпедопогрузочный люк.
      «Жить будет?» - Спрашиваю хирурга.
      «Будет».
      Разворачиваемся и снова уходим на боевую службу. Уходим с легким сердцем - спасли матроса. Но не зря говорят: возвращаться - пути не будет. Не проходит и недели - мичман во втором отсеке лезет отверткой в необесточенный щит. Конечно же, короткое замыкание - мощная вспышка. Обгорел - страшно смотреть. Лицо черное, руки, грудь… Глаза белые, как яйца вкрутую - без зрачков. Ясно, ослепнет парень. Жалко его. А что делать? Снова возвращаться? Ну, не поймут нас. У вас, что, спросят, ракетный крейсер или плавучий лазарет? Принимаю решение следовать на позицию. А на душе тошно, ослепнет мичман, инвалида привезем… И вроде, как на моей совести все это… Как-то зашел в пятый отсек, где медицинский изолятор. Слышу странный постук - тук-тук, тук-тук-тук… Любой нештатный шум на лодке - это без пяти минут аварийная тревога. Стал вслушиваться… Ага, из-за переборки медблока доносится. Вхожу и столбенею: сидит наш мичман весь в бинтах, повязку на глазах приподнял, спички под распухшие веки вставил и бьет молоточком по чекану - рисунок по латуни выбивает. Ну, я конечно, от радости на него заорал. И такое облегчение на душе испытал. Не ослеп, сукин сын! Будет видеть!
      Так он через неделю уже на вахту заступал, как миленький.
      Одно могу сказать: за все двадцать пять автономок ни разу с приспущенным флагом домой не возвращался…
      Мы говорили о цене человеческой жизни… А какова цена человеческой судьбы? Ведь в наших походах решались порой и судьбы моряков. 1987 год. Боевая служба в Атлантике. Я, как замкомдива подстраховываю молодого командира подводного крейсера капитана 2 ранга Сергея Симоненко. А у него довольно жесткие отношения с замполитом, и тот приходит ко мне в каюту для разговора с глазу на глаз. Чего я только не услышал о командире: и такой-то он и растакой, и весь экипаж от него стонет, и в море его выпускать нельзя и еще много всего. Выслушал я, надо как-то реагировать… «Хорошо, говорю, раз такое дело - проведем закрытый социологический опрос». Написал анкеты, анонимные разумеется, раздал офицерам. Ну, и чтобы командира не ставить в неловкое положение включил в опросный лист и свою фамилию, и старпома, и механика, и замполита. Обрабатывал анкеты сам. Выяснилась поразительная вещь: командир набрал максимальное число положительных баллов. А самый низкий рейтинг оказался у политработника. О чем я ему конфиденциально и сообщил. И что же? После возвращения в базу этот «комиссар» настрочил на меня в политодел форменный донос: я де не понимаю кадровую политику партии, подрываю авторитет политработника, и все в таком духе. Дело приняло нешуточный оборот. Моей персоной занялся секретарь парткомиссии флотилии. Стал разъяснять мне, что анкетирование - это прерогатива политодела, что я превысил свои полномочия. В общем, все шло к тому, чтобы положить партбилет на стол. По счастью, у начальника политотдела хватило ума и совести прекратить «охоту на ведьм». Однажды он вручил мне папку, в которой хранилось досье на меня.
      - Иди в гальюн, сожги это и пепел в унитаз спусти.
      Так я и сделал.
      - А как сложилась судьба командира?
      - Сергей Викторович Симоненко окончил академию, вырос в замечательного флотоначальника, ныне вице-адмирал, возглавляет флотилию атомных подводных лодок. А ведь могли по навету списать на берег.
      Я теперь анкетирование систематически провожу. И на кораблях и в штабах. Служить без этого не могу. Ведь если нет поддержки снизу, нельзя руководить военным коллективом, а подводным в особенности.
      - Вячеслав Алексеевич, случались ли на боевых службах подвиги в ординарном смысле этого слова?
      - Все дело в том, что считать подвигом… Боевое патрулирование у берегов вероятного противника с термоядерным ракетодромом на горбу - само по себе подвиг, коллективный подвиг всего экипажа. Но подвиг, ставший нормой, перестает быть подвигом в глазах общества или большого начальства… Не так ли?
      Вам нужны личности… В декабре 1984 года на боевую службу экстренно вышел подводный ракетоносец К-140. Командовать им был назначен капитан 1 ранга Александр Николаевич Козлов, побывавший в тот год еще в двух «автономках». И хотя уже был приказ о его переводе в Москву, он вынужден был без отпуска(!) снова идти к берегам Америки, поскольку у молодого командира К-140 не было допуска на управление кораблем такого проекта. Козлов ответил «Есть!» и повел крейсер в океан. А через неделю его хватанул инфаркт миокарда. Дать радио и вернуться? Но тогда в стратегической обороне страны возникнет ни чем не прикрытая брешь. Козлов принимает решение продолжать поход. На время его заменили капитан 2 ранга А.Лашин, выходивший в море на командирскую стажировку и старпом капитан 3 ранга С. Егоров. Известно, как инфарктнику необходим свежий воздух, спокойная обстановка, зелень… Но где все это взять в стальном корпусе под водой? Корабельный врач давал дышать своему пациенту кислородом из баллончиков спасательного снаряжения, выхаживал как мог и учили. Через несколько недель Козлов, невзирая на боли в груди, заступил на командирскую вахту. Об инфаркте сообщил по радио только за двое суток до возвращения в базу.
      На мой взгляд, Александр Козлов совершил подвиг, не оцененный в должной мере. Чтобы не подводить флотских медиков - куда, мол, смотрели?! - наградной лист на Героя Союза в Москву посылать не стали. А зря…
      И вот я о чем еще думаю: Север делает нашу службу чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях…
      Нам сегодня многого не хватает, того нет, другого… Но пуще всего не хватает нам гордости и достоинства. Да, мы бедны. Но только не надо винить в том наших стариков. Не надо их топтать. Мне не стыдно, когда мой батя, приняв 9 мая чарку за Победу, марширует на месте и поет: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Он всю войну жег из пушек немецкие танки - четыре ранения, шесть орденов… Нельзя терять морального права смотреть им в глаза - живым и мертвым. Да, я беден, но я горд. И мне не стыдно смотреть в глаза своему внуку Славке. Ему шесть лет. На парадах мы вместе обходим на катере корабли. Он стоит со мной рядом в форменке с гюйсом, в бескозырке и отдает честь нашему флоту. И как бы не ругали нынешнюю молодежь, она идет нам на смену, и в ней есть свои Сергеи Преминины, свои неизвестные нам пока - до трудного часа - герои. Надо только смотреть, кому ты сдаешь свой пост.
 

 
      Вся тяжесть ядерного противостояния сверхдержав легла на плечи прежде всего экипажей атомных ракетных подводных крейсеров стратегического назначения. Это явствует и из самого названия этих кораблей, и из сути их боевой службы - быть в постоянной готовности к ракетному залпу, где бы они не находились.
      Поэт из моряков-подводников Борис Орлов сказал об этом так:
      За нашей подлодкой - невидимый след.
      Не будет ни криков, ни шума.
      Возможно, вернемся, а, может быть, нет…
      Но лучше об этом не думать!
      Двадцать пять раз именно так уходил в моря адмирал Вячеслав Попов.
      25 «автономок».
      25 разлук.
      25 затаенных прощаний с миром живых навсегда.
      25 неведомых миру побед… И в общей сложности - восемь лет под водой.
      Один из командиров подводных ракетоносцев стратегического назначения ныне контр-адмирал Николай Малов пишет:
      «Когда в 1983 году США и НАТО развернули в Европе ракеты «Першинг-2» и «Томагавк» с подлетным временем к городам СССР не более 6 минут, советское правительство приняло адекватные меры: приказало своим подводным ракетоносцам вновь выдвинуться к берегам Америки. В той ситуации Ракетные Войска Стратегического Назначения (РВСН) оказались малоэффективными. Боевая нагрузка на подводные корабли резко возросла. Многие экипажи выполняли по две боевые службы в год, некоторые иные проводили под водой (с учетом предпоходовой подготовки) до 200 суток при норме в 60…
      …С 1967 по 1993 год ракетные подводные крейсеры выполнили более 2000 походов на боевую службу, проведя под водой в общей сложности почти 500 лет. При чем это не просто плавание само по себе, а патрулирование с термоядерными баллистическими ракетами на борту - на грани войны и мира».
      В годы Великой Отечественной летчики дальне-бомбардировочной авиации, совершившие по 10 успешных вылетов представлялись согласно приказу Народного Комиссара Обороны №0299 к званию Героя Советского Союза. С известной натяжкой можно приравнять подводный ракетный крейсер к воздушному кораблю дальне-бомбардировочной авиации. Однако, ни один командир-подводник, имевший не то что 10, а 20 и более успешных «вылетов»-походов, приравненных к «боевым действиям в мирное время», ни один из нихза всю историю стратегического сдерживания вероятного противника в океане не получил звезды Героя. Но почему? Может быть, потому, что этот незримый, но сверхнапряженный ратный труд был незрим для высокого кремлевского начальства, не обладал эффектом броского подвига?
      Во всяком случае еще не поздно исправить эту явную историческую несуразицу.
 

ПОКЛОН КОРАБЛЮ

 
      Никогда не думал, что к кораблю можно ревновать так же, как к женщине. Я думал, это было только со мной…
      Ночное всплытие посреди Средиземного моря. Голос командира, взобравшегося под верх высокой стальной трубы выходной шахты:
      - Погасить плафон под люком!
      В центральном посту гаснет самый яркий светильник. Ни один отблеск света не должен вырваться из рубки в ночную темь. Мало ли кто озирает сейчас поверхность моря - чужой перископ, чужой бинокль, чужой самолет?…
      Командир рвет рычаг кремальерного затвора, тяжеленную крышку отбрасывают пружины амортизатора и напор внутри лодочного давления, хлопок по барабанным перепонкам и в глубокий колодец выходной шахты низвергается поток свежайшего морского воздуха, холодного и слегка солоноватого.
      - Отдраен верхний рубочный люк! - Возглашает командир голосом жреца, начинающего ночную мистерию и вахтенный центрального поста, безмолвный писец, заносит сакральные слова в вахтенный журнал.
      По бесконечному вертикальному трапу в узкой - по самые плечи - шахте выбираюсь наверх, к полуночным звездам. Сверху падают тяжелые соленые капли. Остро пахнет соляром и рыбой. Должны быть, прошли сквозь косяк макрели или пеламиды. В ячейках обрешетника вспыхивают огненные точки рачков-светлячков.
      Мостик еще не обсох после подводного плавания. Во всех его лунках, углублениях, вмятинках поблескивает вода, прихваченная всплытием., - будто дождевая вода на асфальте… Где он этот асфальт?
      В лунном фосфоре борт и рубка, зыбкая морская рябь.
      Редкие волны запахиваются на палубе внахлест. Ударяясь о лодочное железо, гребни их вспыхивают зеленоватым светом. жидкий огонь фосфоресценции лижет ватерлинию. Глухо стукнулась о шпигатную решетку морская черепаха и поспешно ринулась прочь, разгребая плоскими лапами воду, насквозь просвеченную луной.
      Я думал, что только со мной, только с нашим экипажем подводная лодка была связана так кровно и так интимно. Но в Питере я встретил последнего командира "Буки четыреста девятой" капитана 1 ранга Михаила Фролова и понял, что и ему она дорога так же, как и мне, что и его наша старая "дизелюха" выносила из океанских глубин, а порой и из беды, как верная лошадь спасает хозяина. И хотя мы никогда с ним не виделись и даже не знали друг о друге, имя общего корабля сразу же сблизило настолько, что мы немедля наполнили чарку.
      - Нет ее больше, нашей ласточки. - Грустно молвил Фролов. - В девяносто втором спустили флаг и за ноздрю оттащили на Зеленый Мыс…
      Зеленый Мыс - это корабельное кладбище под Мурманском.
      Стали вспоминать по каким морям, портам и странам хаживала наша "четыреста девятая" за двадцать два своих года честной корабельной жизни: Северный Ледовитый океан, Атлантический, Средиземное море, Балтийское, Карибское, Египет, Сирия, Тунис, Югославия, Куба…
      - А все-таки счастливая была лодка. - Вздохнул я. - Никого из нас не погубила.
      - Не скажи! - Возразил Фролов. - Я тут статистику за двадцать лет изучил. Так вот, через каждые четыре года на "четыреста девятой" были жертвы: то матрос в цистерне задохнется, то током шарахнет, то придавит где… Это вас с Невяровичем (командир Б-409 в 1975 - 77 годах - Н.Ч.) пронесло, а на мою долю два покойника выпало.
      Служил у меня матрос Агеев, электрик четвертого отсека. Трудяга, каких свет не видел, толковый непьющий парень родом из деревни. Я его даже отпуском поощрял. Нравился мне боец. Поручил ему как-то ремонт электрокомпрессора, так он всю ночь с ним возился, пока в строй не ввел. Утром прихожу на лодку. Дежурный по кораблю докладывает: "Товарищ командир, у нас ЧП: снова вскрыли провизионку. Похитили бутылку сухого вина и две банки сгущенного молока."
      "Кто?" Ушам не поверил - "Матрос Агеев". Были у нас такие ухари, дважды вскрывали. Но чтоб Агеев… В кают-компании завтракали, сел и я за стол. Да кусок в горло не лезет. Вдруг, как толкнуло что: "Агеева ко мне! Где Агеев?" Объявили по трансляции: "Матросу Агееву прибыть к командиру!" Нет Агеева. Искать по отсекам! Облазили все - нет матроса. Заглянули в аккумуляторную яму, а он там. Сделал петлю из лямки ПДУ(портативное дыхательное устройство - Н.Ч.) и повесился в нижнем ярусе. Там же невысоко, так он ножки подогнул… Вытащили - остыть еще не успел. Жалко парня до слез!
      Стал разбираться. Старпом, узнав о вскрытии провизионки, объявил об этом по трансляции: мол, так и так, матрос Агеев вором оказался, отличник наш, маяк и передовик. Тот услышал и сказал только одну фразу: "Ну, я все понял…" Встал и ушел.
      Я так себе понимаю. Провозился Агеев с электрокомпрессором всю ночь, проголодался, ну и вскрыл хилую дверцу, чтоб подкрепиться. По-простому так, по-работяжьи. Нехорошо, конечно, но не велик грех, простили бы ему. А старпом решил его воспитнуть… Прокурор потом сказал: ваш матрос погиб от собственной честности. Таким его дома воспитали. Душа ни вины, ни позора не вынесла. Редкий по нынешним временам случай.
      Вторая беда. Готовились к выходу в море. Лодку вылизали, как никогда. Все в строю, все пашет, крутится, вертится. Эскадренную комиссию прошли - пять шаров. Флотскую - отлично. Потом из Москвы приехала группа седых товарищей с мальчишеской искрой в глазах. Большую лопату привезли. Копали, копали, проверяли, опрашивали - все в норме. Все как положено. Стопроцентно готовы к выходу в большие моря. Сам удивлялся. Никогда так не было, чтоб все было!
      В последний день перед выходом грузим мины. Шли на боевую службу в минном варианте. Вдруг лопается трос и мина по лотку - 800 килограмм по смазанным салазкам летит в отсек. У меня фуражка вместе с волосами приподнялась. Но вижу - все обошлось. Все живы, все целы. Вылезает из первого отсека лейтенант-минер. Лицо белое: "Товарищ командир, Бикчентаева придавило." Даже пикнуть не успел. Грудную клетку смяло.
      Тут снова комиссии налетели, торпедопогрузочное устройство проверять - все в норме, сроки испытаний выдержаны, трос на экспертизу отправили. Эксперты понять ничего не могут - сталь качественная, без заводского брака. Такие обрывы раз в сто лет случаются. На всякий случай нас от похода хотели отстранить - шутка ли, такое ЧП?! Но адмирал Касатонов оставался за главкома, он и распорядился - пусть выходят. До сих пор ему за это благодарен. Вышли, отплавали, все задачи выполнили. Но вот, что я думаю. Матрос погиб, это как бы мне в назидание. Знамение такое: смотри, командир, с ядерным оружием выходишь, у тебя на борту семьдесят пять душ. Помни о смерти и не резвись, как щенок, которого с поводка спустили. Всякий корабль - военная машина, а она жертвоприношений требует. Вот и наша "букашка" кого казнила, кого миловала. Не все так просто…
      И все-таки она была счастливой, как и весь 641 проект. Ни одна из лодок этой серии не погибла в море, не канула в бездну. Все экипажи вернулись домой. Говорят, в разработке проекта участвовала женщина. Может быть, потому у субмарин типа "фокстрот", как ее окрестили американцы, столь красивый, элегантный силуэт.
      …Теперь это только снится… Центральный пост, набитый людьми и приборами, обрамленный в круг межотсечного лаза, как картина эпохи Возрождения. В тоннельной перспективе разместились купно, как в пилотской кабине, один за другим и друг подле друга - командир в узком железном креслице, старпом у пульта связи с отсеками, вахтенный механик на сейфе живучести,боцман на рулях глубины…
      Поднят перископ, и журчание, с каким он вспарывает поверхность моря, слышно здесь из выносного динамика гидрофонов.
      - По местам стоять! К всплытию!
      Вырез в крыше ограждения мостика сплошь забит крупными звездами. Командир стоит в этой звездной проруби по пояс. По пояс Ориона. Лунная дорожка, пролегает от нашего борта до горизонта широченным проспектом.
      Кажется, мы никогда не вернемся из этого похода…
      А командир наш капитан 3 ранга Евгений Невярович, вот дела, кроме отчетов по торпедным атакам писал, оказывается, и стихи. Сегодня их поют как песни…
      Я прикинул: через нашу подводную лодку прошло со дня ее постройки и до спуска флага более дюжины экипажей, несколько сот моряков. И для каждого она родная. И пусть все они рассеяны по стране, все же все мы объединены именем корабля в некое незримое, но реальное братство. Кинь клич и соберемся, если надо. И имя корабля будет нам паролем.
 

2. МЫ ХОТИМ ВСЕМ РЕКОРДАМ НАШИ ФЛОТСКИЕ ДАТЬ ИМЕНА

Непревзойденные достижения подводного флота России

 
       Начало нашему атомному флоту положил в 1952 году Сталин, которому разведка доложила, что американцы приступили к строительству атомной подводной лодки, и который тут же дал соответствующее распоряжение наркому В. Малышеву. Спустя шесть лет это распоряжение было воплощено в сталь и уран: атомарина К-3, «Ленинский комсомол», раздвинула своими бортами сначала Белое море, потом Баренцево, затем Атлантический океан.
       «В НАТО, - отмечает контр-адмирал Николай Мормуль, - действовала, как известно, межгосударственная интеграция: США строили только океанский флот;
       Великобритания, Бельгия, Нидерланды - противолодочные корабли, остальные специализировались на кораблях для закрытых театров военных действий. Мы же в одиночку несли такую нагрузку. На этом этапе кораблестроения мы лидировали по многим тактико-техническим элементам. У нас были введены в строй комплексно-автоматизированные скоростные и глубоководные боевые атомные подводные лодки, крупнейшие амфибийные корабли на воздушной подушке. Мы первыми внедрили крупные быстроходные противолодочные корабли на управляемых подводных крыльях, газотурбинную энергетику, крылатые сверхзвуковые ракеты, ракетные и десантные экранопланы.
       Следует отметить, что в бюджете Министерства обороны СССР доля ВМФ не превышала 15%, в Соединенных Штатах Америки и Великобритании она в два-три раза больше».
       Тем не менее, по данным официального историографа флота М. Монакова, боевой состав ВМФ СССР к середине 80-х годов «насчитывал 192 атомные подводные лодки (в том числе 60 ракетных подводных крейсеров стратегического назначения), 183 дизельные подводные лодки, 5 авианесущих крейсеров (в том числе 3 тяжелых типа «Киев»)…
       38 крейсеров и больших противолодочных кораблей 1 ранга, 68 больших противолодочных кораблей и эсминцев, 32 сторожевых корабля 2 ранга, более 1000 кораблей ближней морской зоны и боевых катеров, свыше 1600 боевых и транспортных летательных аппаратов. Применение этих сил осуществлялось в порядке обеспечения мероприятий стратегического ядерного сдерживания и обеспечения национально-государственных интересов страны в Мировом океане в рамках концепции, разработанной С. Горшковым на рубеже 60-70 гг.».

«ГОЛУБАЯ ЛЕНТА» «СЕРЕБРЯНОГО КИТА»

      Контр-адмирал запаса Николай Григорьевич Мормуль - один из тех моряков-инженеров, которые стояли у истоков отечественного атомного флота. Крупнейший практик в области корабельной ядерной энергетики Мормуль принимал самое деятельное участие в испытании новейших подводных лодок, в том числе и головного ракетного подводного крейсера стратегического назначения как член Правительственной комиссии. Бывший Главный корабельный инженер Северного флота, затем начальник Технического управления КСФ Николай Мормуль рассказывает сегодня об испытании самой скоростной в мире подводной лодки.
      Наш корреспондент встретился с ним в Мурманске, где живет Николай Григорьевич.
      - Мне выпала честь испытывать и принимать в состав нашего флота самую быстроходную в мире подводную лодку К-222.
      К сожалению, от наших соотечественников скрывали не только подводные катастрофы, но и наши бесспорные победы в недрах океана. Ведь и о рекордном погружении на небывалую для подводных лодок глубину в 1000 метров страна узнала только после гибели уникальной подводной лодки К-278 (печально известного «Комсомольца»). Вот и об этом рекорде русские люди узнают только сейчас, когда рекордсмен скорости К-222 доживает свой век у последнего причала.
      Но ведь это было! И было немного немало тридцать пять лет назад.
      Впрочем, моряки об этой лодке хоть и понаслышке, но знают. Она известна им по кличке «Золотая рыбка».
      Американцы называли ее «Серебряный кит», английский справочник Джейн присвоил необычной лодке необычное наименование - «Папа», по одной из букв морского международного семафора. С «Серебряным китом» все понятно - это за цвет титана. Но почему «Золотая рыбка»? Да потому что создавалась и строилась ровно десять лет: с декабря 1959 года по декабрь 1969. За это время титан, из которого был создан ее прочный корпус, воистину, приближался по своей себестоимости к цене золота. Надо еще учесть, что по ряду причин К-222 в серию не пошла, и потому, как головной опытовый корабль обошелся нашей промышленности и всем нам очень дорого.
      Американцы называли ее «Серебряный кит», английский справочник Джейн присвоил необычной лодке необычное наименование - «Папа», по одной из букв морского международного семафора. С «Серебряным китом» все понятно - это за цвет титана. Но почему «Золотая рыбка»?
      Вспоминает один первых членов экипажа рекордсменов командир электротехнического дивизиона капитан 2 ранга Константин Поляков:
      - Наконец, настал день, когда открылись ворота цеха и наш «заказ» вывели на слип. Это был большой праздник для экипажа, конструкторов, корабелов-строителей. Корабль, еще сухой, ни разу не «пробовавший вкуса» морской воды, возвышался громадой над заводским забором и был прекрасно виден в Северодвинске с улицы Первомайской. Тогда же нас посетил и Главком ВМФ С.Г. Горшков.
      Спускали нашу подводную лодку на воду зимой. Лед, сковывавший заводскую гавань пришлось разогревать паром, а потом разгонять буксирами.
      Когда раздался крик: «Заказ коснулся воды!», из рук «крестной матери» - местной красавицы - полетела бутылка шампанского, и носовой обтекатель корабля окрасился белой пеной. Но одной бутылкой дело не обошлось - слишком долго уж ждали мы этого момента. Наш минер Степняков разбил свою бутылку о крышки торпедных аппаратов, штурман Лаурайтис - о перо руля, я - в районе отсека электрогенераторов, другие тоже вспенивали шампанское в местах своих «заведований».
      Уже при свете прожекторов буксиры прижали лодку к дебаркадеру.
      А потом пошли: швартовые испытания, приемка всех видов снабжения, отработка курсовых задач…
      13 декабря наша «первая титановая» вышла находовые испытания, которые завершились через 13 суток. И сумма цифр номера нашего проекта была тоже равна 13. Но все это нас не смущало. Главное, что лодка после испытаний была принята. Однако на этом дело не кончилось. К-222 еще долгое время находилась в опытовой эксплуатации. Мы пересекали экватор и Гринвич, ходили подо льдами и в теплых водах… Не все было гладко: трещал металл, случались разрывы в третьем контуре и в системе гидравлики… Но люди были воистину прочнее титана. Выдержали все.»
      Можно сказать, что «Серебряный кит» послужил испытательным полигоном для создания корабля XXI века - сверхглубоководной торпедной атомарины К-278, более известной как «Комсомолец».
      И все же именно на нем была достигнута небывалая подводная скорость - 44,7 узла (80, 4 км/час). Так что эпитет «Золотая» надо понимать и как «счастливая рыбка», сорвавшая нам легендарную «голубую ленту».
      Напомню вкратце, как возник этот весьма лестный для кораблей и их капитанов приз - голубая лента.
      В 1840 году малотоннажный пароход «Британия» открыл эру регулярного трансатлантического судоходства между Европой и Америкой. С той поры все судоводители стремились как можно быстрее пересечь Атлантику. Голубая лента сначала чисто символически, а затем в виде серебряного кубка вручалась капитану-победителю с не меньшими почестями, чем олимпийскому чемпиону. На протяжении без малого полутораста лет именно для Атлантики строились самые быстрые лайнеры и самые скоростные крейсера, способные их перехватывать в случае боевых действий. Злосчастный «Титаник» погиб именно в погоне за престижнейшим титулом.
      Разумеется, К-222 сооружалась вовсе не для того, чтобы бить рекорды на трассе морского марафона Европа - Америка. Но строилась она прежде всего для Атлантического океана, как подводный рейдер, способный догонять самую быстроходную надводную цель, например, авианосец, и столь же проворно оторваться потом от преследователей. И если Хрущеву не удалось догнать и перегнать Америку в мирном соревновании, то в скорости подводных крейсеров мы американские ВМС обогнали и довольно ощутимо.
      Я не случайно упомянул Хрущева, так как именно при нем и за его подписью вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О создании скоростной подводной лодки, новых типов энергетических установок и научно-исследовательских, опытно-конструкторских работ для подводных лодок».
      А ведь еще и двух лет не прошло, как в состав ВМФ была принята первая атомная подводная лодка. И вот сразу рывок в совершенно неведомые технические выси.
      К-222 была еще на стадии эскизного проектирования, а для нее создавалась принципиально новая отрасль металлургической промышленности - технология титановых сплавов, невиданная доселе в мире. Проектирование уникальной титановой лодки было поручено ленинградскому ЦКБ-16. Главным конструктором 661 проекта назначили академика Н. Н. Исанина. Ему помогали его заместители хорошо известные в кругу специалистов кораблестроители Н. Шульженко, В. Борисов, П. Семенов, В. Положенцев, А.Антонович и Е.Корсуков.
      От Главного управления кораблестроения ВМФ СССР за ходом работ наблюдал капитан 1 ранга Ю.Ильинский, а затем капитан 2 ранга В. Марков. Все это уже история…
      Вот что вспоминает о тех событиях один первых членов первого экипажа командир электротехнического дивизиона капитан 2 ранга Константин Поляков:
      «Наконец, настал день, когда открылись ворота цеха и наш «заказ» вывели на слип. Это был большой праздник для экипажа, конструкторов, корабелов-строителей. Корабль, еще сухой, ни разу не «пробовавший вкуса» морской воды, возвышался громадой над заводским забором и был прекрасно виден в Северодвинске с улицы Первомайской. Тогда же нас посетил и Главком ВМФ С.Г. Горшков.
      Спускали нашу подводную лодку на воду зимой. Лед, сковывавший заводскую гавань пришлось разогревать паром, а потом разгонять буксирами.
      Когда раздался крик: «Заказ коснулся воды!», из рук «крестной матери» - местной красавицы - полетела бутылка шампанского, и носовой обтекатель корабля окрасился белой пеной. Но одной бутылкой дело не обошлось - слишком долго уж ждали мы этого момента. Наш минер Степняков разбил свою бутылку о крышки торпедных аппаратов, штурман Лаурайтис - о перо руля, я - в районе отсека электрогенераторов, другие тоже вспенивали шампанское в местах своих «заведований».
      Уже при свете прожекторов буксиры прижали лодку к дебаркадеру.
      А потом пошли: швартовые испытания, приемка всех видов снабжения, отработка курсовых задач…
      13 декабря наша «первая титановая» вышла находовые испытания, которые завершились через 13 суток. И сумма цифр номера нашего проекта была тоже равна 13. Но все это нас не смущало. Главное, что лодка после испытаний была принята. Однако на этом дело не кончилось. К-222 еще долгое время находилась в опытовой эксплуатации. Мы пересекали экватор и Гринвич, ходили подо льдами и в теплых водах… Не все было гладко: трещал металл, случались разрывы в третьем контуре и в системе гидравлики… Но люди были воистину прочнее титана. Выдержали все.»
      Можно сказать, что «Серебряный кит» послужил испытательным полигоном для создания корабля XXI века - сверхглубоководной торпедной атомарины К-278, более известной как «Комсомолец».
      За несколько дней до начала нового - 1970-го года все испытания, предусмотренные программой были закончены. Все, кроме стрельбы ракетами. Подводный старт не позволял осуществить лед, сковавший море.
      Однако, все думали о другом: о скорости, какую скорость покажет наша «золотая рыбка».
      Пасмурным декабрьским днем, мы, члены Госкомиссии, отдав честь кормовому флагу, вступили на борт К-222. Первым шел Председатель комиссии контр-адмирал Федор Иванович Маслов, за ним его заместитель, он же командир бригады АПЛ контр-адмирал В. Горонцов, и ваш покорный слуга. Нас встретили командир лодки капитан 1 ранга Ю. Голубков, командир БЧ-5 - капитан 2 ранга В. Самохин.
      Все немного волновались. Шутка ли - на такое дело идем - на установление мирового рекорда. О причина волнений была не только в спортивном ажиотаже. Испытание, тем более под водой, дело всегда рисковое.
      Никто не мог сказать, как поведет себя на глубине стометровый стальной снаряд весом в 6.000 тонн, несущийся со скоростью без малого 90 километров в час. Тем более, что глубина нашего полигона не превышала 200 метров. На верху - лед, внизу - грунт. Малейшая ошибка в управлении горизонтальными рулями или отказ авторулевого и через 21 секунд нос атомохода врезается либо в лед, либо в ил.
      Погружались. Выбрали, разумеется, среднюю глубину - 100 метров. Дали ход. По мере увеличения оборотов все ощутили, что лодка движется с ускорением. Это было очень непривычно. Ведь обычно движение под водой замечаешь разве что по показаниям лага. А тут, как в электричке - всех назад повело. Дальше, как говорится, больше. Мы услышали шум, обтекающей лодку воды. Он нарастал вместе со скоростью корабля, и, когда мы перевалили за 35 узлов, в ушах уже стоял гул самолета.
      Наконец, вышли на рекордную - сорока-двух узловую скорость! Еще ни один обитаемый подводный снаряд не разверзал морскую толщу столь стремительно. В центральном посту стоял уже «гул самолета», а грохот дизельного отсека. По нашим оценкам уровень шума достигал до 100 децибел.
      Мы не сводили глаз с двух приборов - с лага и глубиномера. Автомат, слава Богу, держал «златосрединную» стометровую глубину. Но вот подошли к первой поворотной точке. Авторулевой переложил вертикальный руль всего на три градуса, а палуба под ногами накренилась так, что мы чуть не посыпались на правый борт. Схватились кто за что, лишь бы удержаться на ногах. Это был не крен поворота, это был самый настоящий авиационный вираж, и если бы руль переложили чуть больше «К-222» могла бы сорваться в «подводный штопор» со всеми печальными последствиями такого маневра. Ведь в запасе у нас на все про все, напомню, оставалась двадцать одна секунда!
      Наверное, только летчики могут представить всю опасность слепого полета на сверхмалой высоте. В случае крайней нужды на него отваживаются на считанные минуты. Мы же шли в таком режиме двенадцать часов! А ведь запас безопасности нашей глубины не превышал длинны самой лодки.
      Почему испытания проводились в столь экстремальных условиях? Ведь можно было найти и более глубоководный район к тому же свободный ото льда. Но на это требовалось время. А начальство торопилось преподнести свой подарок ко дню рождения Генсека ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. И какой подарок - голубую ленту Атлантики для подводных лодок! Впрочем, о том человеке, чей портрет висел в кают-компании нашей атомарины мы думали тогда меньше всего.
      Командир корабля капитан 1 ранга Юрий Голубков любовался точной работой прибора рулевой автоматики. Пояснял Председателю Госкомиссии смысл пляшущих кривых на экране дисплея.
      - Это все хорошо, - мудро заметил Маслов, - до первого отказа. Переходи-ка лучше на ручное управление. Так-то оно надежнее будет.
      И боцман сел за манипуляторы рулей глубины.
      Удивительное дело: сорокадвухузловую скорость мы достигли, задействовав мощность реактора всего лишь на 80 процентов. По проекту нам обещалось 38.
      Даже сами проектанты недоучли рациональность найденной конструкции корпуса. А она была довольно оригинальной: носовая часть лодки была выполнена в форме «восьмерки», то есть первый отсек располагался над вторым, в то время как на всех прочих субмаринах было принято классическое линейное расположение отсеков - «цугом», друг за другом… По бокам «восьмерки» - в «пустотах» между верхним окружьем и нижнем - размещались десять контейнеров с противокорабельными ракетами «Аметист». Такая мощная лобовая часть создавала обводы близкие к форме тела кита. А если к этому прибавить и хорошо развитое оперение из стабилизаторов и рулей, как у самолета, то станет ясно, что абсолютный рекорд скорости был достигнут не только за счет мощи турбин и особой конструкции восьмилопастных гребных винтов. После двенадцатичасового хода на максимальных режимах всплыли, перевели дух. Поздравили экипаж с рекордным показателем, поблагодарили сдаточную команду, представителей науки, проектантов, ответственного строителя П. В. Гололобова. После чего послали шифровку в адрес Л. И. Брежнева за подписями Председателя комиссии и комбрига: «Докладываем! Голубая лента скорости в руках у советских подводников».
      Глубокой декабрьской ночью 1969 года, насыщенные небывалыми впечатлениями мы вернулись в базу. Несмотря на поздний час нас радостно встречало высокое начальство. Правда, вид у рекордсменки был скорее боевой, чем парадный. Потоки воды ободрали краску до голого титана. Во время циркуляций гидродинамическим сопротивлением вырвало массивную рубочную дверь, а также многие лючки легкого корпуса. Кое-где были вмятины. Но все это ничуть не омрачало радость победы.
      После доклада о результатах испытаний сели за банкетный стол и пировали до утра.
      Спустя несколько дней мы обновили свой рекорд: на мерной мили при развитии полной - стопроцентной - мощности энергоустановками обоих бортов мы достигли подводной скорости в 44,7 узла (82,8км/час). Вот уже двадцать четыре года этот рекорд является абсолютным мировым достижением. Не знаю вписан ли он в книгу Гиннеса, но в историю нашего подводного флота он занесен золотыми буквами.
      Печально сложилась судьба обладательницы Голубой ленты. В серию лодка 661 проекта не пошла по ряду причин, и прежде всего из-за высокой шумности. На флот пошли подводные корабли II, III поколения других проектов.
      Немало поплавав, «Золотая рыбка» к концу 70-х годов встала на ремонт. Ее отвели на ту же судоверфь, где она и родилась. Помимо среднего ремонта предусматривалась и перезарядка обоих реакторов.
      И вот тут-то случилась большая неприятность. По разгильдяйству одного из матросов во время перезарядки внутрь только что загруженного свежей активной зоной реактора уронили гаечный ключ. Поначалу этот факт попытались скрыть. Можно себе представить, что бы произошло, если бы ключ попал в урановые стержни. Авария грозила бы перегоранием каналов и распространением активности… В конце концов факт стал явью. Чтобы извлечь ключ и поставить защитные устройства для каждого канала, решили выгрузить свежую активную зону и после установки защитных устройств произвести повторную загрузку. Все это затянуло время и без того куда как долгого ремонта. Торопились. Поэтому монтаж в системе управления и защиты реактора был произведен по старым чертежам, изготовленным еще на стадии строительства лодки, а потом забракованным. В общем комплект чертежей оказался неоткорректированным. В результате перепутали фазы электропитания в механизмах реактора. Произошел, как говорят специалисты-атомщики, «неконтролируемый выход на мощность» ядерного котла. Несанкционированный пуск во время не заметили. В реакторе и в системе первого контура резко возросли температура и давление. До беды оставались считанные мгновения. По счастью, лопнул компенсатор главного насоса, который сработал как «нештатный» предохранительный клапан.
      Авария обошлась малой кровью: локальной разгерметизацией первого контура и выбросом в необитаемое помещение нескольких тонн слабо радиоактивной воды. Никто из моряков не пострадал. Мне, как начальнику технического управления флота, поступил невнятный, но успокаивающий доклад. Я послал в Северодвинск своего заместителя, а на следующий день вылетел сам.
      Собралась межведомственная комиссия. Предложения комиссии по восстановлению были простейшими и кардинальными по смыслу, но нереальными по существу. Предлагалось заменить часть оборудования пострадавшей энергоустановки на новое. В природе запасного оборудования не существовало, оно было заказано при строительстве ПЛА, но не сделано.
      Для его изготовления требовалось несколько лет. Такое решение удовлетворило всех членов комиссии, представителей ВМФ, так как никто из присутствующих не нес ответственности за боеготовность флота.
      Осмотрев место аварии, посоветовавшись с технологами и сварщиками, установив аккордную плату, я, как «хозяин» корабля и председатель комиссии принял другое решение. Предложил заварить трещину и провести в «холодную» и в «горячую» испытания атомной установки. Испытания и снятие параметров предложил производить с участием членов комиссии, по своим направлениям. Большинство членов комиссии отказалось (кроме проектантов Н. Ф. Шульженко). Тем не менее мы взялись за дело. Трещину заварили. Главная энергоустановка выдержала все испытания. Был произведен доклад командующему Северным флотом адмиралу В. Н. Чернавину. Командующий одобрил наше решение и результаты испытаний. Подводная лодка К-222 снялась со швартовых и ушла в главную базу флота, а высокая межведомственная комиссия продолжала спорить, что и как делать.
      «Золотая рыбка» с заваренной трещиной в первом контуре отплавала еще десять лет - то есть до конца установленного срока службы.
      Ныне уникальная подводная лодка доживает своей трудный и славный век на корабельном кладбище Северодвинска, среди других подводных исполинов, на чьих «китовых» спинах держались когда-то морская мощь и международный престиж нашего государства. Разве не заслуживает непревзойденный, подчеркиваю - непревзойденный в течение четверти века, а возможно и еще дольше, - чемпион мира по подводной скорости лучшей участи, чем гнить у причалов отстоя? Помимо всего прочего - это живой памятник и нашим морякам-подводникам, выбившим в упорной схватке за господство в глубинах Океана паритет с подводным флотом США, и свидетельство мастерства наших русских умельцев, чьими руками, и чьим разумом были построены самые глубоководные и самые быстроходные подводные корабли двадцатого века.
 

ЧЕЛОВЕК, ЗАМКНУВШИЙ ПОДВОДНУЮ ОРБИТУ

      …И вот теперь они заговорили. Стали рассказывать, куда и зачем ходили в дальние моря, и что там с н6ими приключалось. Тридцать лет хранили молчание, согласно "подписке о неразглашении", но прошли сроки и подводные сфинксы заговорили.
      Контр-адмирал в отставке Василий Каневский - единственный в отечественном флоте моряк, которому удалось замкнуть орбиту подводной кругосветки. Произошло это в два приема, точнее в два похода: оба витка, разойдясь в разные стороны света, сомкнулись на Камчатке.
      Первую ветвь своей подводной орбиты Каневский проложил в 1963 году - от берегов Мурмана до Камчатки. Тогда он уходил на подводном ракетоносце К-178 под командованием капитана 1 ранга Аркадия Михайловского. В истории нашего флота это был первый подледный поход подводного корабля с баллистическими ракетами на борту. До этого под лед уходили только торпедные атомарины. Ракетоносец - инженерное сооружение на порядок сложнее, чем носитель торпед, и вероятность технических каверз на нем соответственно выше. Довольно вспомнить взрыв ракетной шахты на печально известной К-219. Но "двести девятнадцатая" сразу же всплыла после аварии. А вот у К-178 такой спасительной возможности под паковыми льдами не было. И все - от командира до кока - прекрасно это сознавали.
      - Само по себе, - рассказывает контр-адмирал Каневский, - нахождение подводной лодки подо льдом в течении многих суток, толщина которого местами может доходить ло 50 метров, - это ловушка… Вероятность срочно найти "дырку" во льду близка к нулю. Эти обстоятельства вызывают у экипажа чрезвычайное психологическое напряжение. Тут любая авария - пожар, пробоина, взрыв - верная гибель. Особенно не по себе было, когда приходилось пролезать в щель между массивными клыками-сталлактитами нижней кромки льда и вершинами подводных хребтов…
      Одна из главных задач, поставленная командиру К-178 - искать разводья между льдинами - полыньи, в которых можно было бы всплывать для ракетного залпа. Искали и находили. Мало найти, надо было умудриться всплыть в какой-нибудь трещине, не ободрав об острые края корпус. "Вписать" огромный подводный крейсер в такую щель, все равно, что посадить "боинг" на вертолетную площадку. Вот этот маневр - вертикальное всплытие - подобный подъему кабины лифта, отрабатывался подводниками впервые. Командир должен ощущать габариты корпуса своей атомарины, ее инерцию и массу столь же ясно, как параметры собственного тела. И Михайловскому удалось с первой же попытки всплыть в обнаруженной полынье.
      Учились и приледняться - зависать под ледяным панцырем, упираясь в его твердь носом и макушкой рубки. Всего за тот поход им пришлось всплывать и приледняться 10 раз, в том числе и в районе северного полюса.
      Зачем им надо было тревожить вечный покой под ледяной шапкой Земли? Затем, что его уже растревожили американские атомарины, которые шныряли из Чукотского моря в Баренцево вдоль северного фасада России, выцеливая при этом ее "военно-промышленные объекты" -читай, города - для будущих ракетно-ядерных ударов. Первый трансарктический рейд подобного рода совершил еще в 1958 году американский атомоход с именем, позаимствованным у Жюль Верна - "Наутилус". Вслед за ним подкупольное пространство Арктики исчертили своими трассами "Си Скейт", "Сарго", "Си Дрэгон", "Джордж Вашингтон"… Освоив этот самый труднодоступный военно-морской театр, американцы прекратили подледные плавания ввиду чрезвычайного риска и полной уверенности, что никто кроме них туда не посмеет сунуться. Вот тогда-то на подледную арену и вышли наши атомарины, дабы перекрыть направление безответных ударов. Мой собеседник был в числе первых бойцов этого фантастического фронта.
      - Мы не только готовили свое оружие к бою, - продолжает рассказ контр-адмирал Василий Каневский, - но и вели уникальную океанографическую работу: исследовали рельеф дна под килем, изучали возможности радиосвязи и навигационной аппаратуры в высоких широтах, определяли скорость звука на разных глубинах и многое другое, что позволило потом надежно освоить эту не просто стратегическую, но и великую национальную трассу России.
      И это чистая правда. Шутка ли, пересечь все приполярные наши моря за 136 часов! При том не взирая на сезон навигации, на погоду, ледовую обстановку и прочие "прелести", которые подчас вынуждают корабли оставаться во льдах на зимовку.
      Итак, погрузившись между Землей Франца-Иосифа и Новой Землей, К-178 всплыла в Чукотском море, оставив под ледяным панцырем 1617 миль. Пройдя Берингов пролив, лодка вошла в Тихий океан и вскоре ошвартовалась в одном из уголков обширного Авачинского залива.
      Ни сном, ни духом не ведал капитан 2 ранга Каневский, что через три года он снова вернется сюда, но уже через другое полушарие планеты.
      …Мир потрясла сенсация: американская атомная подлодка "Тритон" совершила кругосветное подводное плавание через три океана. Снова ожила опасная концепция "безответного превентивного удара" по СССР. Снова был брошен стратегический вызов. Северный флот его принял. В Москве решили перекрыть рекорд американцев втрое, то есть обогнуть "шарик" отрядом из трех атомарин.
      2 февраля 1966 года из заметенного снегами, но не скованной льдами бухты Кольского полуострова вышли и взяли курс на запад две атомных подводные лодки. На головном корабле - К-116 - с крылатыми ракетами ядерной мощи шел в качестве представителя Генерального штаба Вооруженных Сил СССР капитан 2 ранга Каневский. На борту ракетоносца располагался и походный штаб отряда под началом контр-адмирала А. Сорокина. Вел атомный крейсер навстречу неведомым судьбам капитан 2 ранга В. Виноградов.
      Об этом походе немало писали, точнее трубили в фанфары. Чем больше трубили, тем более умаляли величие сотворенного… Нет, это меньше всего походило на "подарок североморцев ХХ111 съезду КПСС". Взяли так, "воодушевленные историческим событием" и подарили Что нам стоит под водой три океана пропахать?!
      Пропахали, конечно… Но чего это стоило знают лишь те, кто нес в тех отсеках тревожные вахты по многу недель кряду.
      Третья лодка в поход не вышла: подвела серьезная неисправность реактора. Так что на побитие американского рекорда отправились К-116-ая и К-133-ья. Шли друг за другом на заранее установленной дистанции и глубине движения., поддерживая между собой звукоподводную связь. С берегом же в целях скрытности соблюдали полное радиомолчание. Маршрут был достоин Магеллана: предстояло обогнуть Скандинавию, пройти всю Атлантику до антарктических вод, преодолеть коварнейший пролив Дрейка, затем пересечь Тихий океан и всплыть близ камчатских вулканов.
      Шли, не зная броду, то есть не зная об океанских глубинах ничего конкретного. Для того и шли в "слепой полет" вокруг Земли, чтобы узнать. Тут они с Магелланом были в равном положении, даром, что проходили южную Атлантику с разрывом в четыре века. Перед выходом расспрашивали наших китобоев о характере плавучих льдов в проливе Дрейка. Но ничего путного китобои сообщить не смогли - они охотились в иных местах. Пригодились, как ни странно, записки капитана Ивана Крузенштерна, огибавшего Южную Америку полтораста лет назад на паруснике "Надежда".
      - Сведения Крузенштерна, как оказалось потом, - говорит Каневский, - были весьма достоверными. Однако маневрировать между айсбергами в подводном положении, сохраняя генеральный курс, мы не могли. При нашей глубине погружения в 300 метров нас поджидали ледяные стены, уходившие вниз и на 800 и даже на 1000 метров. Включали эхопеленгатор, но айсберги постоянно торосились, наползая друг на друга, и от этого стоял постоянный шум, который напрочь засвечивал экраны гидроакустического комплекса.
      С огромным трудом прошли они и это "поле смерти". Роковой мыс Горн, там, где схлестываются течения двух океанов, встретил их подводным штормом: огромный почти в пять тысяч тонн атомоходкачало даже на глубине 50 метров. Трудно было представить, что творилось наверху. Они шли через южные тропики Тихого океана…
      Открываю академический том "Океанография". Ученый труд, объясняя те или иные явления в гидросфере планеты, и по сию пору пестрит оговорками вроде "надо полагать", "скорее всего", "существует несколько версий"… Обратная сторона Луны изучена лучше, чем ложе Мирового океана. Подводник шли в неведомое. Командиры, конечно, знали о таком явлении как апвелинг - мощном подъеме вод из глубины. Предполагалось даже, что именно такая гигантская внутренняя волна и утащила в бездну американский атомоход "Трешер" в апреле 63-го. Каневский вспомнил об этом, когда на подходе к острову Пасхи подводный ракетоносец неожиданно и неудержимо стал проваливаться на глубину. А под килем было два километра, а на глубиномере - предельные триста метров. Черная стрелка ползла за красную риску. И командиру атомарины, внуку православного священника, было отчего взывать к скоропомощнику Николе. То ли и в самом деле услышал его Чудотворец, то ли северодвинские корабелы сотворили сверхпрочный корпус, но только лодка выдержала запредельное давление и всплыла на рабочую глубину.
      Потом выяснилось, что капитан 2 ранга Каневский, находясь в центральном посту, сработал «как учили»-
      - Мы шли по готовности-два подводная… Когда начался провал на глубину, вахтенный офицер замешкался. Все решали секунды, и я сам рванул рычаги машинного телеграфа на «самый полный вперед», приказав переложить горизонтальные рули на всплытие. Потом объявил аварийную тревогу.
      В подобные ситуации Каневский попадал не впервые. Еще в первом своем подледном походе ему тоже пришлось объявлять аварийную тревогу, когда на глубине 120 метров в седьмом отсеке начался пожар. Тогда он нес вахту в посту управления атомными энергоустановками. С лейтенантской резвостью ему пришлось герметизировать выгородку, переводить управление реакторами на вспомогательный пост. А над рубкой атомарины громоздились 30-метровые льды, и первую полынью удалось отыскать только через четыре часа.
      Оставив за кормой 25 тысяч миль, отряд контр-адмирала А. Сорокина прибыл на Камчатку. Через несколько дней военно-морской министр США был снят с должности за то, что информация о кругосветке советских
      атомных подлодок попала в Белый дом не из военно-морского ведомства, а из сообщения ТАСС.
      В общем ликовании как-то забыли о подводнике Каневском, который замкнул свою личную орбиту в гидрокосмосе.
 

СОВСЕКРЕТНЫЙ РЕКОРД

      Запомните эту дату: 4 Августа 1984 года. Именно в этот день атомная подводная лодка К-278, ставшая через пять лет печально известной как «Комсомолец», совершила небывалое в истории мирового военного мореплавания погружение - стрелки ее глубиномеров замерли на 1000-метровой отметке! Ни одна из боевых подводных лодок мира не могла укрываться на такой глубине - ее раздавило бы всмятку. Но экипаж К-278 находился под защитой сверхпрочного титанового панцыря.
      Увы, об этом уникальнейшем достижении не сообщил ТАСС. И фамилия командира, совершившего это немыслимое погружение не стала достоянием широкой гласности. Назову ее, как архивное открытие, в надежде, что однажды она войдет во все учебники морской истории и монографии - капитан 1 ранга Юрий Зеленский.
      К стыду своему, при нашей единственной с ним встрече я не смог сказать ему слова, достойные его подвига. Мы спорили… Это было в первые дни после гибели «Комсомольца». В полном отчаянии от такой потери (там в Норвежском море погиб и мой добрый сотоварищ капитан 1 ранга Талант Буркулаков) подводники и инженеры, журналисты и спасатели сходились стенка на стенку. Спорили обо всем - виноват ли экипаж Евгения Ванина, надежно ли была спроектирована и построена лодка, вовремя ли пришли рыбаки-спасатели, почему не сработала спасательная служба ВМФ… Ломали копья точно также, как спустя десять лет, пришлось ломать их во дни трагедии «Курска». Копья ли? Скорее старые грабли, наступать на которые уж до бешенства больно и обидно… На такой вот ноте мы и расстались.
      Лишившись уникального - опытового- корабля «безлошадный» Зеленский отбыл вскоре на север, на его карьере был поставлен крест, поскольку он стал перечить выводам Правительственной комиссии и посмел не только иметь свое особое мнение, но и публично его высказывать. Где на Белом море, тихо и безрадостно закончил он свою флотскую службу. Говорят, капитанит теперь на одном их заводских буксиров в Северодвинске… Все собираюсь съездить к нему, взять свои слова обратно.
      А имя его должно быть в Пантеоне подводного флота России. Национальный герой. Увы, не признанный и никому неизвестный, как и большинство героев нашего флота. Их постигла судьба героев первой мировой войны. Тогда грянул октябрьский переворот и начался новый отсчет времени, новый счет заслугам и подвигам. Нечто подобное произошло и после августа 1991-го. До того - режим секретности, после того - режим ненужности…
      И все-таки капитан 1 ранга Зеленский был первым в мире подводником, который увел свой корабль за километровую отметку глубины.
      Рядом с ним находился старший на борту - председатель государственной приемной комиссии Герой Советского Союза контр-адмирал (ныне вице-адмирал в отставке) Евгений Дмитриевич Чернов. Вот его рассказ:
      - Перед погружением были тщательно проверены все системы, имеющие забортное сообщение, торпедные аппараты, оружие… Понимали, с такой глубины можно и не всплыть…
      Уходили в пучину медленно - по невидимым стометровым ступеням, задерживаясь на каждой из них для осмотра отсеков.
      Младший штурман К-278 капитан 3 ранга Александр Бородин рассказывал:
      - Гидроакустик, который обеспечивал наше погружение с надводного корабля, качал потом головой: «Я из-за вас чуть не поседел. Такой скрип стоял, такой скрежет… Думал каюк вам!» Но наш прочный корпус выдержал. Обжимало его так, что мою железную койку выгнуло как лук…
      Погружение на километр заняло несколько часов. Наконец, боцман, управлявший горизонтальными рулями, доложил:
      - Глубина тысяча метров! Крен ноль, дифферент ноль.
      Старший на борту контр-адмирал Чернов вышел на связь с отсеками по боевой линии и, глядя на глубиномер, сказал вдруг дрогнувшим голосом совсем не уставное:
      - Остановись, мгновенье!…
      Потом он поздравил всех с величайшим достижением отечественного кораблестроения, и по отсекам пронесли флаг корабля.
      Всплывать не торопились.
      - Успех надо закрепить. - Сказал Чернов и обратился к главным конструкторам лодки, которые находились в центральном посту - Юрию Кормилицыну и Дмитрию Романову:
      - Если еще на двадцать метров погрузимся, на возможный «провал», - выдержим?
      - Должны выдержать… - Сказали творцы титанового рекордсмена. Главный строитель корабля Михаил Чувакин тоже кивнул - не раздавит.
      И они ушли на глубину 1020 метров, туда, где еще никогда не вращались гребные винты подводных лодок.
      По злой прихоти судьбы через пять лет подводный рекордсмен навсегда уйдет именно в эту котловину на дне Норвежского моря. Но тогда они были на вершине победы…
      Минуты сверхглубинного плавания тянулись невыносимо. Будто чудовищное давление обжало не только прочный корпус, но и спрессовало в нем само время. Добрый час можно было прожить в такую минуту… А из отсеков поступали тревожные доклады - там потек фланец, там треснула от резкого уменьшения диаметра корпуса деревянная панель… Чернов медлил с командой на всплытие. Надо было испытать все до конца. Потом, как пули стали отлетать срезанные немыслимым обжатием титановые болты. Но в целом все механизмы работали без замечаний, корабль прекрасно управлялся как по глубине, так и по горизонту. А самое главное он мог стрелять из этой бездны, оставаясь неуязвимым для глубинных бомб и торпед противника, которые были бы раздавлены на полпути к цели.
      - Я не выдержал и крепко обнял корабелов по очереди! - Вспоминает Чернов. - Спасибо, ребята…
      Подумать только, они замыслили это титановое чудо еще 25 лет назад! В 1969 году… И будто по заказу мы погрузились как раз в день рождения «Плавника» (Это заводское имя К-278 и не надо было его менять в угоду нашим политикам).
      Честно говоря, не хотелось уходить с такой глубины. Кто и когда на нее пришел бы? Никто больше и не пришел…
      Всплыли. Пришли домой - в Западную Лицу. Встречал нас тогдашний командующий Северным флотом адмирал Иван Матвеевич Капитанец. Он вышел к строю и сказал, что «экипаж героев» будет представлен к государственным наградам. О выполнении важнейшего испытания было доложено Главнокомандующему ВМФ СССР Адмиралу Флота Советского Союза С. Горшкову и членам Правительства…
      Однако «экипаж героев» так ничем и не наградили. Почему? Думаю, потому, что в списке представленных к орденам не было никого из политотдельцев, кроме штатного замполита К-278 В.Кондрюкова. Не поняли адмиралы из политуправления, какой корабль получил путевку в жизнь…
      А рекорд наш до сих пор никем в мире не побит.
 

ЧЕЛОВЕК ИЗ БЕЗДНЫ

      Единственный в мире человек, которому удалось спастись с глубины в полтора километра - мичман Виктор Слюсаренко, штурманский электрик с атомной подводной лодки К-278, больше известной, как «Комсомолец».
      История спасения людей с затонувших подводных лодок - это таинственная алгебра судьбы с коэффициентами роковых случайностей и счастливых шансов. Тут никаких общих формул, никаких законов. Бывало так: лодка тонула у родного причала, и никого не могли спасти. А то в открытом неспокойном море с предельной глубины подводники вырывались на поверхность с криками рожденных заново…
      О гибели атомной подводной лодки "Комсомолец" в Норвежском море написано немало. Но случай со спасением мичмана Слюсаренко может быть единственное светлое пятно в этой мрачной морской трагедии.
      Войти в внутрь этой уникальной атомарины можно было только через отделяемую от корпуса в случае нужды спасательную камеру. В ее огромной капсуле мог разместиться весь экипаж, все 69 человек плотно усаживались в два яруса, механик отдавал стопора, и яйцеобразная титановая камера всплывала на поверхность с глубины в 1000 метров. Так было в теории. В жизни вышло так, что в момент быстрого затопления корабля почти весь экипаж находился на верху, то есть в ограждении боевой рубки, и потому все люди сразу же оказались на поверхности моря. Из отсеков подводной лодки не успели выбраться ее командир капитан 1 ранга Евгений Ванин, командир дивизиона живучести Юдин, командир электротехнического дивизиона Испенков, а также мичманы Черников, Краснобаев и Слюсаренко. Всех их неожиданное погружение субмарины застало в центральном посту корабля. Четверо из этой обреченной шестерки уже находились в ВСК - во всплывающей спасательной камере. И только Испенков, несший вахту у дизель-генератора и Слюсаренко были в самой лодке.
      СЛЮСАРЕНКО: Лодка уже тонула. Едва я влез в горловину нижнего люка спасательной камеры, как из верхнего люка с десятиметровой высоты на меня обрушился столб воды. Он сбил меня вниз. Я с ужасом понял, что "Комсомолец" погружается с открытым люком. Это конец!
      Внезапно поток воды прервался. Это мичман Копейка, прежде чем спрыгнуть с рубки в воду успел захлопнуть входной люк. Ничего этого Слюсаренко не знал. Он только почувствовал, что водопад прервался и можно снова попытать счастья забраться в спасательную камеру. Лодка вздыбилась почти вертикально. Испенкова отшвырнуло вниз, на переборку отсека, ставшую теперь полом башни, в которую превратилась тонущая лодка. Слюсаренко же удалось вцепиться в горловину нижнего люка, и даже вползти в нее, благо стальной колодец теперь не нависал, а лег почти горизонтально. Но как только мичман пролез в него по пояс, лодка отошла в нормальное положение, и Виктор, уже изрядно обессиленный, застрял на полпути, отжимая увесистую крышку.
      - Страха не было. - Рассказывал мичман. - Мне придало силы отчаяние. Я подумал, что там наверху ребята видят голубое небо, а его уже никогда не увижу. И еще как представил, что моя молодая красивая жена останется одна, и к ней будут подбивать клинья другие, то сразу же рванулся вверх.
      - Да вытяните же его! - услышал Слюсаренко голос командира. Чьи-то руки подхватили его под мышки, втащили в камеру и тут же захлопнули нижний люк. Лодка стремительно провалилась в пучину. Слюсаренко окинул взглядом камеру. Сквозь дымку не рассеявшейся еще гари недавнего пожара он с трудом различил лица Ванина и Краснобаева - оба сидели на верхнем ярусе у глубиномера. Внизу - командир дивизиона живучести Юдин и мичман Черников тащили изо всех сил линь, подвязанный к крышке люка, пытаясь подтянуть ее как можно плотнее. В отличие от верхнего люка с накидной крышкой, нижняя о т к и д ы в а л а с ь, и потому задраить ее было куда труднее. Сквозь все еще не закрытую щель в камеру с силой шел воздух, выгоняемый водой из отсеков, он надувал титановую капсулу, будто мощный компрессор. С каждой сотней метров давление росло, так что вскоре камеру заволокло холодным паром, а голоса у всех стали писклявыми. Все-таки крышку втянули и стали обжимать кремальеру, чтобы как можно плотнее задраить люк, перекрыть наддув. Сделать это было совсем не просто. Шахта люка метра на полтора заполнилась водой, и Юдину приходилось погружаться с головой, нащупывая гнездо ключа. Вдруг снизу раздались стуки. Так стучать мог только человек. Это Испенков добрался-таки до входного люка и просился в камеру. Ванин крикнул сверху неузнаваемо сдавленным голосом:
      - Откройте люк! Он еще жив. Надо спасти!
      Юдин снова окунулся, пытаясь попасть ключом в звездочку кремальеры, но тут камеру сильно встряхнуло еще раз. Еще.
      -Лопаются переборки, - мрачно заметил Юдин.
      Стуки снизу затихли. Море ворвалось наконец в отсеки, круша все, что заключало в себе хоть глоток воздуха. Лишь капсула спасательной камеры продолжала еще свой стремительный спуск в бездну.
      - Товарищ командир, какая здесь глубина? - крикнул вверх Слюсаренко.
      - Тысяча пятьсот километров.
      Их было пятеро, и они неслись вниз, в пучину, под грохот рвущихся переборок. В такие мгновенья перед глазами людей проносится все, что дорого им было в жизни. Но у этих пятерых не оставалось времени на прощальные воспоминания. Им надо было успеть отдать стопор, чтобы титановое яйцо капсулы успело вырваться из тела титановой рыбины до той предельной черты, за которой тиски глубины расплющат ее.
      Мичман Черников читал вслух инструкцию по отделению камеры от корпуса. Она висела в рамочке, и мичман читал ее, как чудотворную молитву: "…Отдать… Открыть… Отсоединить…" Но стопор не отдавался. Юдин и Слюсаренко в дугу согнули ключ. Скорее всего, сильное обжатие корпуса заклинило стопор.
      Разумеется, спасательная камера должна была легко и быстро отделяться от субмарины при любых обстоятельствах. Однако на одном из учебных погружений стопор ВСК отдался сам по себе, и камера всплыла. После этого крепление усилили. И, видимо, перестарались… Гибнущая атомарина цепко держала последнее прибежище жизни на ее борту. Глубина стремительно нарастала, а вместе с ней и чудовищное давление. Щипцы, сжимающие орех, рано или поздно сломают скорлупу. Спасательная камера превратилась в камеру смертников. Законы физики обжалованию не подлежат…
      Глубиномер испортился на 400 метрах. Стрелка застыла на этой, оставшейся уже далеко наверху отметке, будто прибор смилостивился и решил не страшить обреченных в их последние секунды жуткими цифрами. Так завязывают глаза перед казнью…
      Корпус лодки содрогнулся, вода ворвалась в последний отсек.
      Падение в тартарары продолжалось.
      - Ну, вот и все, - промолвил Ванин. - Сейчас нас раздавит.
      Все невольно сжались, будто это могло чем-то помочь. Камеру вдруг затрясло, задергало.
      - Всем включиться в аппараты ИДА! - крикнул Юдин На такой глубине они бы никого не спасли, родные "идашки". Но Слюсаренко и Черников, скорее по рефлексу на команду, чем по здравому разумению, навесили на себя нагрудники с баллончиками, продели головы в "хомуты" дыхательных мешков, натянули маски и открыли вентили кислородно-гелиевой смеси. Это-то их и спасло, потому что в следующую секунду Юдин, замешкавшийся с аппаратом, вдруг сник, осел и без чувств свалился в притопленную шахту нижнего люка. Оба мичмана тут же его вытащили и уложили на сиденья нижнего яруса, обегавшие камеру по кругу. Комдив еще был жив - хрипел.
      - Помогите ему! - приказал Ванин.
      Слюсаренко стал натягивать на него маску, но сделать это без помощи самого Юдина было весьма непросто. Вдвоем с Черниковым они промучились с маской минут пять, пока не поняли, что пытаются натянуть ее на труп. Тогда они подняли головы и увидели, что командир, Ванин, сидит ссутулившись на верхнем ярусе и хрипит, как только что бился в конвульсиях Юдин. Рядом с ним прикорнул техник-вычислитель мичман Краснобаев.
      Аппаратов ИДА по счастливой случайности оказалось в камере ровно столько же, сколько и людей. "Идашки" вообще не должны здесь находиться. Просто доктор, готовясь использовать ВСК как барокамеру для кислородной терапии, велел перетащить сюда пять аппаратов.
      - Один из них я тут же раскрыл, - рассказывает Слюсаренко, - и попытался надеть на командира. Но опять подвела неудобная маска. Очень плохая конструкция. Сам на себя и то с трудом натянешь, а на бездвижного человека - и говорить нечего.
      Позже медики придут к выводу, что все трое - Юдин, Ванин, Краснобаев - умерли от отравления окисью углерода. Камера была задымлена, а угарный газ под давлением умерщвляет в секунды.
      И все же чудо случилось: ВСК вдруг оторвалась и полетела вверх, пронзая чудовищную водную толщу, представить которую можно, поставив друг на дружку три останкинские телебашни. То ли стопор отдался сам по себе, но камера неслась ввысь, как сорвавшийся с привязи аэростат.
      - Что было дальше, помню с трудом, - продолжает свой рассказ Слюсаренко. - Когда нас выбросило на поверхность, давление внутри камеры так скакнуло, что вырвало верхний люк. Ведь он был только на защелке… Я увидел, как мелькнули ноги Черникова: потоком воздуха его вышвырнуло из камеры. Следом выбросило меня, но по пояс. Сорвало об обрез люка баллоны, воздушный мешок, шланги… Камера продержалась на плаву секунд пять - семь. Едва я выбрался из люка, как она камнем пошла вниз. Черников плавал неподалеку лицом вниз. Он был мертв.
      Я не видел, как наши садились на плотик, и вообще не знал, куда они все подевались. Просто плыл себе, и все, пока не наткнулся на свой собственный дыхательный мешок.
      Да, этот парень родился не в одной, а в двух счастливых рубашках. Рыбаки, заметив в волнах оранжевую точку (дыхательный мешок), подобрали Слюсаренко.
      ВСК - всплывающая спасательная камера - предназначалась для выхода с глубины всего экипажа. Из 69 человек она спасла одного. Но и в этом случае ее строили не зря.
      Виктор Слюсаренко живет сегодня в Киеве, служит в органах безопасности Украины. Растит двух сыновей. Удивительная вещь: до рокового похода у четы Слюсаренко долгое время не было детей. Пережитый стресс, уверяют врачи, весьма способствовал долгожданной беременности. Жена мичмана родила сразу двойню.
 

ПОДЗЕМНАЯ ГАВАНЬ СУБМАРИН

      Это тоже рекорд и тоже никем пока не превзойденный: единственный в мире подземный завод по ремонту подводных лодок был сооружен в разгар Холодной войны на Черном море.
      В официальных бумагах подземный завод «Объект №825 ГТС». Однако никакого отношения к городской телефонной сети (ГТС) Балаклавы «объект» не имел…
      Подводная лодка развернулась носом к берегу и самым малым пошла на скалы. А скалы - расступились и субмарина вошла в них, спрятав в черном зеве бетонного грота сначала нос, потом черный скошенный «плавник» рубки и, наконец, исчезла под нависающей над морем горой вся. Лишь гакобортный - кормовой - огонь тускло мигнул на прощанье, едва отразившись в темной ночной воде.
      Такой виделась эта картина тем, кто случайно оказывался на балаклавской набережной в глухую заполночь. Человек приезжий и вовсе бы не понял, что произошло, местный же старожил быстренько бы смекнул, что очередную подводную лодку ввели в подскальное противоатомное укрытие, где таился подземный судоремонтный завод-арсенал.
      С мостика субмарины вся эта ночная мистерия выглядела так: вот перед носом лодки буксирчик разводит боны-поплавки, открывая подводные сетевые ворота, затем с протяжным шелестом, словно занавес в театре, поднимается обширная маскировочная сеть и при свете прожекторов из темноты возникает огромный бетонный портал, куда уходит бетонное же русло морского канала. Но путь в убежище перекрывают пока железный разводной мост и железобетонные ворота батопорта. Пролеты моста быстро поднимаются, задвижка батопорта уходит в сторону - путь в горное подземелье открыт!
      Черное рыбоящерное тело субмарины осторожно втягивается под усеченные своды подземного коридора. Подводная лодка проходит между дозорных вышек, в которых стоят автоматчики в стальных касках и оранжевых жилетах - посты продиводиверсионной вахты, которые зорко следят, чтобы в приоткрытые на время подводные врата секретного объекта не проплыл боевой пловец или дельфин-камикадзе.
      Так все и было до недавнего времени…
      В мае 1994 года из Балаклавы под прощальные гудки и клаксоны здешних шоферов была выведена последняя российская подводная лодка. И город, и порт, и подземная гавань субмарин полностью перешли под юрисдикцию Украины. Какое-то время наисекретнейший объект Крыма находился под охраной национальной гвардии. Но потом караул сняли и массивные противоатомные гермодвери гостеприимно распахнулись навстречу добытчикам лома цветных и черных металлов. Первым делом из подземелья похитили все чугунные крышки, закрывавшие всевозможные коммуникационные колодцы, смотровые люки и технологические шахты, отчего тоннели, потерны и прочие переходы Укрытия превратились в опасные тропы с коварными «ловчими ямами» на каждом неосторожном шагу. В них - затопленных морской водой и с торчащими острыми штырями, уже не раз проваливались беспечные экскурсанты. Три человека погибло, но это лишь первые и, надо полагать, увы, не последние при существующем порядке дел жертвы «Черной Дыры». Она, действительно черная, потому что осветительная сеть в цехах, хранилищах и тоннелях давно раскурочена, провода и кабели с выдранными медными жилами торчат из вскрытых трасс, электроагрегаты демонтированы. Опасно и то, что повсюду разбиты мощные ртутные лампы и в некоторых отсеках концентрация ртутных паров превышает жизнеопасные дозы.
      Не зря это место зовут в Балаклаве «Трубой» или «Черной дырой». Провести меня по «Трубе» согласился бывший главный инженер этого объекта капитан 2 ранга запаса Владимир Стефановский. С нами же отправилась и Ирина Карачинцева, инженер севастопольского Военморстроя. Она когда-то проектировала электросети для подземного судремзавода.
      …Под ногами мерзко хрустит битое стекло. Лучи фонарей прыгают от одной дыры в асфальте к другой. Чтобы не угодить в распахнутые колодцы, мы идем точно посередке высокосводого тоннеля-шоссе между рельсов узкоколейки.
      Сначала мы въехали в «Черную дыру» на «Волге» через главный портал. Фары высвечивали асфальтовую дорогу, заключенную в предлинную бетонную трубу - потерну. Здесь запросто мог бы пройти метропоезд, будь колея узкоколейки пошире. Из темноты возникали огромные залы-перекрестки, где на поворотных крестовинах вагонеточные составы направлялись в боковые штреки-коридоры.
      Это была самая настоящая Зона - загадочная, мрачная, коварная… Здесь разыгрывались полуфантастические мистерии «холодной войны». Легко было представить, как под эти своды тихо - на электромоторах - вплывает при свете прожекторов подводная лодка, как закрывается за ней батопорт и мощные насосы откачивают воду, обнажая корабль глубин до киля… Подводные лодки загонялись сюда, как снаряды в канал орудия, даром что бетонного, а потом бесшумно «выстреливались» в море.
      Проехав по подземному шоссе-потерне с полкилометра, Стефановский угодил передним левым колесом в распахнутый люк. Застряли. Пришлось выбираться из машины и идти пешком. Фары оставили включенными, чтобы потом можно было отыскать в этом лабиринте покинутое авто.
      Мои спутники бывали здесь в лучшие времена, когда подземный судоремонтный завод был залит ярким светом, а вокруг кипела работа: сновали автомашины и вагонетки, спешили корабелы, гремели цепи подъемников, визжали сверла и фрезы станков… Ирине Карачинцевой довелось побывать здесь лишь однажды, когда шла наладка распредщитов, но дальше подземной электростанции ее не пустили. Стефановский же несколько лет прослужил здесь главным инженером, и теперь с горечью вглядывался в изуродованные стены, в останки исковерканного оборудования.
      Мы выбираемся на подземный причал, к чугунным палам которого швартовались субмарины. Тускло поблескивает вода в канале под высокими бетонными сводами. Плавный изгиб канала-тоннеля уходит далеко вглубь горы, туда, где бетонный гидрозатвор перекрывает выход в открытое море. Шум прибоя доносится сюда, будто из прижатой к уху раковины. И еще ветерок гуляет по гигантской трубе от входа к выходу.
      К причалу прибился ржавый понтон. Мы спускаемся на него по вертикальному трапу и, отталкиваясь руками от стенок, медленно плывем навстречу выходу. Это какая-то подземная Венеция. Впрочем, более точное ощущение: мы плывем под массивом фараоновой пирамиды. Ведь древние египтяне доставляли тела умерших царей к усыпальницам на погребальных лодках по специально прорытым каналам… Вспоминается и приключенческий роман Льва Платова «Секретный фарватер». Речь в нем шла о подобном же подземном убежище для немецкой подводной лодки. «С началом второй мировой войны недра острова наполнились странной, бесшумной, полуфантастической жизнью. В гроте обосновался «Летучий Голландец». Здесь подводная лодка имела все необходимое для ремонта механизмов, пополнения запасов и отдыха команды. Приближаясь к острову, «Летучий Голландец» давал какой-то сигнал, по которому служба Винеты включала световую дорожку, а также ведущий кабель, проложенный на дне. Ориентируясь по вешкам, лодка входила в зону действия кабеля, погружалась и, двигаясь строго вдоль него, медленно втягивалась в пасть огромного грота. Там всплывала и пришвартовывалась у пирса».
      «Летучий Голландец» предназначался для скрытой эвакуации фюрера в случае военного поражения Германии. Кстати, в Балаклавской гавани всегда базировались быстроходные правительственные яхты для генсеков и предсовминов - самом тесном соседстве с порталом «Объекта 825 ГТС». Наверное, был в том какой-то резон. Во всяком случае, во время августовского путча 1991 года, правительственная яхта «Крым» вдруг срочно покинула Балаклавскую гавань и двинулась на всех парах к Форосу. Возможно это простое совпадение, но именно в Форосе в 1943-44 годах базировалось диверсионное подразделение итальянского флота «Большая Медведица»…
      Направляю луч фонаря в воду. Она чистейшая, но дно канала не просматривается - глубина его около десяти метров. Зато тут же появляется стайка юркой кефали.
      Как странно плыть под землей! Разве что спелеологи в пещерных озерах наблюдают такую игру света, темени и водяных бликов. Нечто подобное испытывал, когда плыл на плотике по загнанной в трубы московской речке Неглинки. Но здесь обширнейшее пространство, оно совершенно не давит и только вводит в азарт - а дальше что, за тем поворотом, в том рукаве, за этой дверью, в тех проемах?
      «Вряд ли грот искусственный.- Рассуждал герой Платова в «Секретном фарватере». - Выглядит слишком грандиозно. Пирс, конечно, сооружен: в его дальнем конце чернеет что-то кубообразное, вроде склада или ремонтной мастерской.
      Уйму денег, должно быть, вколотили во все это!». Вряд ли Платов догадывался, что в те самые годы, когда он писал свой полуфантастический роман, в Балаклаве на яву осуществлялся проект советского «Секретного фарватера». И у ж денег в него вколотили, действительно, уйму!
 

 
      Это мрачное и величественное подземелье - «Объект 825 ГТС» - начали рыть в середине пятидесятых годов, когда США и СССР стали раскручивать витки атомной истерии. Несколько раньше Сталин утвердил комплексный план защиты от ядерного оружия основных промышленных и оборонных объектов страны. Проект балаклавского подземного завода по ремонту подводных лодок вождь страны Советов рассматривал и визировал лично. Это был единственный в мире (таким он остается и по сю пору) подземный завод по ремонту подводных лодок.
      Если бы у трансурановых элементов был запах, то можно было бы сказать, что в мире запахло оружейным плутонием. На полигонах Невады и Новой Земли вздымались ядерные грибы. Вызревал Карибский ризис, как запал третьей мировой - термоядерной - и потому последней на планете войны. Обе сверхдержавы поспешно наращивали арсеналы атомных бомб, атомных боеголовок для ракет и торпед, угрожая друг другу превентивными ударами и ударами возмездия. В Америке и Советском Союзе, в Швеции и Германии, Франции и Китае развернулось бешеное подземное строительство. Под скалы и в шахты прятали командные пункты и баллистические ракеты, ангары и военные заводы… Целые города уходили в земные недра, ветвясь там, как кротовые норы. Вот тогда-то - летом 1957 года - в Балаклаве и появились маркшейдеры министерства специальных монтажных работ.
      Работали круглосуточно, как шахтеры, в четыре смены. Шаг за шагом, кубометр за кубометром, день за днем и год за годом… Общая выработка скального грунта превышала 25 тысяч кубометров. В скальной толще западного утеса возникали рукотворные расщелины и пещеры, которые превращались в подземные дороги, шлюзовые камеры, цеха, арсеналы, хранилища, кабинеты, причалы, в глубоководный канал и сухой док, в которой могла войти подводная лодка. Вообще же в случае ядерной угрозы в подземной гавани могли укрыться целая бригада субмарин, а также несколько тысяч человек.
 

Из официальной справки

 
      Горная выработка в арочном железобетоне представляет собой объект противоатомной защиты I-ой категории. Комбинированный подземный канал позволял входить в него до семи подводных лодок. При угрозе ядерного нападения в штольнях завода могли укрыться несколько тысяч человек.
      Глубина канала - 6 м
      Ширина - 6 м
      Высота до свода - 12 м
      Общий объем - 45000 кубических метров. В том числе воды - 20000 кубометров.
      Общая площадь - 6000 кв. М.
      - О ходе строительства Хрущеву докладывали особо.- Рассказывает Владимир Стефановский. - И конечно же, торопились отрапортовать генсеку о досрочной сдаче объекта. Док решили не удлинять, чтобы не затягивать сроки. Поэтому подземный завод смог принимать только средние подводные лодки - 613 и 633 проектов, а когда на Черноморский флот стали приходить большие субмарины, Укрытие стало терять свое оборонное значение. Неразумно было строить такую махину всего лишь под один проект… Говорят, когда Хрущев осмотрел сооружение, махнул рукой и сказал: «Надо отдать все это виноделам!»
      Дорогое было бы это винцо…
      - И отдали бы! - Продолжает рассказ Стефановского бывший вице-мэр Севастополя Валерий Иванов(Мы встретились с ним после нашей вылазки). - Вспомните, ведь в те годы шла бурная компания «Перекуем мечи на орала!», резко сокращались Вооруженные Силы, по-живому резали флот. Но за судьбу балаклавского Укрытия вступился адмирал Николай Герасимович Кузнецов, который хоть и пребывал в опале, но отчаянно бомбардировал ЦК КПСС своими спецдокладами и письмами. Он и отстоял подземный завод. Строили его пять лет: с 1957 по 1961 годы. А эксплуатировали на полную мощность почти треть века вплоть до 1993 года, когда его передали Украине.
      … Впереди забрезжил слабый свет. Потом дуга подземного канала вспыхнула ярким овалом выхода в море. Мы причалили к массивной железобетонной перемычке, скорее обрушенной, чем опущенной в воду. Взойдя на нее, мы увидели скопище медуз, кишевших в конце канала. Они прятались тут от надвигающегося шторма. В этом был свой символ: противоатомное укрытие для подводных лодок превратилось в убежище для медуз.
 

Из официальной справки

 
       «Подземные сооружения постройки 57-61 годов по своему техническому состоянию пришли в полную негодность, находятся в аварийном состоянии и могут служить источником инфекций, а так же убежищем для криминальных элементов.»
      Да, в создание этого шедевра военно-морской фортификации был вложен грандиозный человеческий труд и многие миллионы тех рублей, которые вполне соответствовали тогда долларам. Бросить Укрытие на дальнейшее разграбление и запустение или же попытаться извлечь из «Черной дыры» хотя бы часть тех средств, которые она поглотила? Эту проблему решают сегодня отцы города во главе с Александром Кунцевичем. Севастопольское «Морское собрание» во главе с Владимиром Стефановским предложило балаклавской мэрии проект создания в противоатомном Укрытии подводных лодок историко-заповедную зону «Подземелье «холодной войны». В нее бы вошли тематические экспозиционные залы, размещенные в бывших цехах и арсеналах, подводная лодка, стоящая у подземного причала, туристский центр, кинозал с хроникой времен активного военного противостояния двух политических систем, наконец, подземный мемориал, где была бы увековечена память подводников, погибших на той - без выстрелов - воистину холодной войне в океанских глубинах.
      Бывший вице-мэр Севастополя, а еще раньше начальник штаба гражданской обороны города Валерий Борисович Иванов утверждает со знанием дела:
      - Весь подземный комплекс с системой шлюзования, штреками и потернами, системами жизнеобеспечения является единственным в СНГ историческим памятником военно-инженерного искусства «холодной войны». Его надо не только сохранить, его можно с толком использовать. «Труба», в которую улетели миллионы рублей, должна вернуть их сторицей. Смотрите, ведь своды и канал Укрытия позволяют крейсерским яхтам заходить в подземную гавань со всем своим стоячим такелажем. Наш культурно-исторический центр «Севастополь» предлагает создать там международную яхтенную марину, спортивно-экскурсионную базу подводного плавания, музейно-туристические маршруты… Правда, есть и более приземленный проект - выращивать в штольне шампиньоны. Но в любом случае необходима полная демилитаризация бухты. Только тогда можно будет надеяться на серьезные инвестиции в проект, в том числе и зарубежные. На конверсионном объекте уже побывали торговые атташе из сорока трех стран мира…
      А пока в «Черной дыре» глухо ухает кувалда очередного добытчика…
 

Из официального документа

 
      «Весь подземный комплекс с системой шлюзования, штреками и потернами, системами жизнеобеспечения является единственным в СНГ историческим памятником инженерно-технического искусства времен «холодной войны».
 

3. НАВЕЧНО ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ ЖЕРТВЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

      «Услышьте нас на суше!
      Наш зов все глуше, глуше…»
      Владимир Высоцкий


 

 

Из бездны взываем…

 
       Шла холодная - без выстрелов - война. Но скорбные списки на воинских обелисках множились год от года.
       Мы играли с Америкой в ядерный бейсбол или в атомную лапту. Мы дерзко вызвались сыграть в эту опасную игру с Америкой, отнявшей у Британии титул владычицы морей. Игровым полем служил весь Мировой океан, битами - ударные атомарины, мячами - ядерные реакторы и боеголовки ракет, которые мы загоняли в «лунки» океанического ложа с попеременным успехом. Печальный счет в этом матче века открыли США: 10 апреля 1963 года атомная подводная лодка «Трешер» по невыясненной до конца причине затонула на глубине 2 800 метров в Атлантическом океане. Спустя пять лет трагедия повторилась в 250 милях к юго-западу от Азорских островов: атомная подводная лодка «Скорпион» американских ВМС вместе с 99 моряками навсегда упокоилась на трехкилометровой глубине.
       В том же году навсегда исчезла наша дизельная ракетная лодка К-129. На ее борту находились и ядерные торпеды. Несмотря на чудовищную глубину - 4 тысячи метров - американцы сумели поднять первые два отсека этой разломившейся субмарины. Но вместо секретных документов шифросвязи, на которые они рассчитывали, получили проблемы с захоронением останков советских моряков и тех атомных торпед, что лежали в носовых аппаратах.
       8 апреля 1970 года в Бискайском заливе после сильного пожара затонула на огромной глубине первая советская атомарина К-8, унеся с собой 52 жизни и два ядерных реактора. Спасательный баркас наткнулся на тело командира капитана 1 ранга Бессонова. В окоченевших пальцах он зажал список экипажа. Это была первая гибель советской атомной подводной лодки.
       Мы сравняли с американцами печальный счет потерянных атомарин в начале октября 1986 года. Тогда в 1000 километров северо-восточнее Бермудских островов в ракетном отсеке подводного крейсера К-219 рванул взрыв жидкостного топлива. Возник пожар. Его потушили. Но ядовитый оранжевый туман ракетного окислителя пополз по отсекам… 20-летний матрос Сергей Преминин сумел заглушить оба реактора, и смертельно раненная суперсубмарина, оставленная экипажем, унесла его тело в пучину Атлантики. Американские эксперты во главе с вице-адмиралом Поуэллом Картером сообщили в Пентагон, что «возможность ядерного взрыва и радиоактивного заражения среды исключается».
       Совсем иначе обернулось дело с гибелью атомарины К-278, более известной под именем «Комсомолец». 7 апреля 1989 года в Норвежском море всплыл титановый атомоход «Комсомолец». Из распахнутого верхнего рубочного люка валил густой дым, а над кормой, раскаленной пожаром, курился пар… Это была уникальная подводная лодка, с которой предполагалось начать строительство глубоководного флота - флота XXI века. Титановый корпус позволял ей погружаться и действовать на глубине километра - втрое глубже, чем всем остальным субмаринам мира…
       Так началась Цусима советского подводного флота…
       Стан подводников разделился на два непримиримых лагеря: одни винили в несчастье экипаж и высшее командование, плохо готовящее подводников-профессионалов, другие видели корень зла в низком качестве морской техники и монополизме Минсудпрома. Этот раскол вызвал яростную полемику в газетах, и страна наконец узнала о своих потерях в тихой войне. С изумлением и скорбью читающая публика открывала для себя, что это уже третья наша ядерная подводная лодка, исчезнувшая в океанской пучине. Газеты наперебой называли имена кораблей и номера подводных лодок, погибших в «мирное время», - линкор «Новороссийск» и большой противолодочный корабль «Отважный», подводные лодки С-80 и К-129, Б-37 и С-350, С-178 и К-27, К-56 и К-429 К-431… Это черные номера в лотерее смерти, за каждым из них невидимые не то, что миру, самой России - жертвы, вдовы, сироты…
       И вот теперь, «Курск»… Под занавес века, как в хорошо, но жестоко продуманной трагедии, свершилась самая крупная в мире подводная катастрофа: таких огромных подводных кораблей никто никогда в мирное время не терял…
       В морском Николо-Богоявленском соборе в Санкт-Петербурге уже не хватает простенков для мраморных досок со скорбными списками…
       Мировая статистика утверждает: за послевоенные годы в мире погибло 30 подводных лодок, из них в СССР-России 8, в США - 4, в Великобритании - 3, во Франции - 4, в Израиле - 1, на долю остальных - 10…
      

ВЗРЫВ У ПРИЧАЛА

      Экипаж подводной лодки Б-37 готовился идти на Новую Землю стрелять в полигон атомной торпедой. А потом - в Карибское море, на боевую службу. Но трагический случай перечеркнул все планы вместе с жизнями ста двадцати двух моряков.
 

НЕБРЕЖНОСТЬ? ДИВЕРСИЯ? МЕСТЬ?

 
      В лейтенантскую пору обмывали мы новое офицерское звание нашего штурмана. Дело было в “Ягодке” - гарнизонной столовой города Полярного, которая по вечерам работала как ресторан. Играл оркестр, моряки приглашали дам… Я приглядел себе миловидную блондинку за соседним столиком, но старпом остановил:
      - Не рвись… Она не танцует.
      - Почему?
      - Потом узнаешь…
      Кто-то из новичков-лейтенантов попытался пригласить девушку, но получил отказ. И только в конце вечера, когда парочки двинулись к выходу, я увидел, что белокурая гордячка заметно прихрамывает. Провожать ее никто не пошел…
      - Неужели, та самая?
      - Та самая…
      Об этой девушке знали все старожилы Полярного. Знал и я о ней в чьем-то тихом пересказе.
      После гибели линкора “Новороссийск” флот семь лет не знал большей беды, чем та, что стряслась в Полярном на дивизии подводных лодок.
      Черный день - 11 января 1962 года - начался весьма буднично. Таково уж свойство всех роковых дней - обрушиваться как гром среди ясного неба… Впрочем, стояла арктическая ночь…
      Большая дизель-электрическая подводная лодка Б-37 ошвартовалась в Екатерининской гавани у 5-го причала. Того самого, у которого и по сю пору грузят на лодки торпеды. Командир - капитан 2 ранга А.Бегеба - только что вернулся из отпуска - его отозвали досрочно. На политическом и военном горизонтах сгущались тучи - вызревал Карибский кризис. Б-37 стояла в боевом дежурстве, то есть в полной готовности немедленно сняться и выйти воевать.
      Ранним утром экипаж - семь десятков матросов, старшин и офицеров - встречал командира в строю на причале. Старпом капитан-лейтенант Симонян, не чуя смертного своего часа, бодро доложил о готовности к подъему флага. И тут же под медное курлыканье горна флаг и гюйс подняли на всех кораблях.
      - Команде вниз! - Приказал Бегеба. Начиналось ежеутреннее проворачивание лодочных машин и механизмов. Командир в таких случаях спускается в лодку последним.
       Капитан 1 ранга в отставке А. БЕГЕБА:
      - В 8 часов 20 минут я находился на верхней палубе корабля, как вдруг услышал легкий хлопок, палуба вздрогнула под ногами и из верхнего рубочного люка повалил черный дым - сильно, как из трубы паровоза. Первая мысль - замыкание, горят кабельные трассы. Так уже было прошлым летом. Не у нас - на другой лодке. Тогда, чтобы погасить пожар, пришлось открывать концевые люки и тащить баллоны с углекислотой… Бросился на причал к телефону. Доложил о пожаре начальнику штаба контр-адмиралу Юдину и сразу же на лодку. На палубе толклись рулевые, которые следили за проворачиванием рулей глубины. В ограждении рубки мельтешили радисты и метристы, проверявшие выдвижные антенны. Дым валил такой, что нечего было и думать лезть в центральный пост через входную шахту. Я приказал радистам прыгать на палубу, чтобы не отравились ядовитыми газами. А сам побежал в корму, где был аварийно-спасательный люк, по которому можно было проникнуть в седьмой отсек. Не добежал шагов десять - взрыв чудовищной силы швырнул меня в воду. Я не почувствовал ледяного холода. Полуоглохший вылез на привальный брус и с ужасом посмотрел на то, что стало с лодкой. Развороченный нос медленно уходил в дымящуюся воду…
      Тяжело контуженного командира увезли в госпиталь с первой же партией раненных.
 

Город вздрогнул и застонал

 
      Один из офицеров торпедно-технической базы, у причала которой стояла Б-37, старший лейтенант Валентин Заварин попал в зону взрыва, но остался жив. Я много раз встречался с ним и в Полярном, и в Питере, и в Москве… Покойный ныне Валентин Николаевич оставил свои записи о том дне…
      “Взрыв я воспринял как безмолвную вспышку в тот момент, когда перебегал через рельсы узкоколейки, по которой из торпедного склада вывозили на тележках торпеды… Очнулся в сугробе без шапки и без единой пуговицы на шинели. Было темно. На снегу валялись провода. В нос бил запах сгоревшего тротила, едкий дым застилал глаза.
      На причале творилось невообразимое: к торпедному складу - вернее к тому месту, где стояла снесенная взрывом караулка - сносили тела людей. Нос Б-37 ушел в воду, корма задралась к верху. К изувеченной субмарине бежали по причалу водолазы в гидрокомбинезонах. Кто-то из них уже спустился в отдраенный кормовой люк и вытащил оттуда полуживого моряка. Потом водолаз снова полез в тонущий корабль, долго не появлялся, наконец, из люка высунулась голова в шлеме, но выбраться на палубу парень не смог - зацепился за что-то и на наших глазах ушел с кормой под воду… Берег оцепенел…
      На сопке, что возвышалась над Циркульным домом, над подплавом, стояли женщины с детьми. Поднятые грохотом и звоном вылетевших стекол, они бросились туда, где в этот час должны были быть их мужья. Мимо них с воем сирен сновали санитарные машины. Чья душа не вопрошала тогда с горестной тоской - что если и мой там?!”
      Борт о борт с Б-37 стояла подводная лодка С-350.. Одновременный взрыв двенадцати торпед разворотил и ее.
      Город, еще не пришедший в себя после бесследного исчезновения в море подводной лодки С-80 со всем экипажем, накрыл стальной град обломком и осколков новой катастрофы. Огромные лодочные баллоны со сжатым воздухом разлетелись над гаванью и сопками как ракеты.
      Валентин Заварин: “Один из них проломив крышу и потолок, завис в кухне моей соседки. Чудовищный свист рвущегося наружу воздуха ударил в барабанные перепонки. Обезумев от ужаса, она выскочила с годовалым ребенком на улицу в ожидании конца света… Эхо взрыва докатилось до Североморска и даже до острова Кильдин…”
      Анатолий Степанович БЕГЕБА: В госпиталь ко мне приехал сам Главнокомандующий ВМФ СССР Адмирал Флота Советского Союза Сергей Горшков. Лично расспрашивал что и как. Спросил мое мнение о причине взрыва. А потом было заседание ЦК КПСС, на котором министр обороны Малиновский доложил о ЧП в Полярном Хрущову. Не знаю реакцию генсека, но Малиновский распорядился отдать меня под суд. Видимо, принял такое решение на основании Акта государственной комиссии по расследованию. Но акт составили за пять дней до того, как лодку подняли и детально осмотрели… Поспешили маленько. У нас ведь как: на все случаи военной жизни есть универсальная формула - “вследствие низкой организации службы”…
      1962 год… Самый расцвет “волюнтаризма” и“субъективизма”. Приказ министра обороны -“отдать под суд” был равносилен приговору. Детали “насколько лет” и в какие места должен был определить трибунал. В июне в Полярном начался суд над командиром подводной лодки Б-37. От адвоката Бегеба отказался. Защищал себя сам.
      Почему, Анатолий Степанович?
      - Прислали женщину-адвоката… Но что она понимала в нашем деле, в нашей службе, в нашей технике? Обвинитель задает вопрос: почему воздушные баллоны ваших торпед просрочены с проверкой на два года? Отвечаю: торпеды принимали на лодку в то время, когда я был в отпуске. Я видел только дубликаты их формуляров. В них сроки проверки не записываются. А заносятся они в подлинники, которые хранятся в арсенале.
      Следующий вопрос: почему не была объявлена аварийная тревога, все ваши люди бросились в панике в корму? Отвечаю: расположение трупов в отсеках показывает, что каждый из погибших находился там, где обязывала его быть аварийная тревога. Вот акт осмотра корабля водолазами.
      “ Почему вы, командир, бежали в противоположную от пожара сторону - в корму?” В вопросе ясно слышалось -“почему вы струсили?” Отвечаю: люк в носовой отсек без посторонней помощи изнутри открыть невозможно. А кормовой - аварийный - я открыл бы сам. Попасть в лодку можно было только через него… Проверили мое заявление на одной из лодок - все точно.
      Бегеба защищал на суде свою честь и честь погибшего экипажа. Он не был юристом, но он был высококлассным профессионалом-подводником. И случилось чудо: подведомственная министру обороны военная Фемида вынесла назначенному свыше преступнику оправдательный приговор! Назову имя этого бесстрашного и честного служителя Закона: генерал-майор юстиции Федор Титов. Приговор, впрочем, опротестовали, и направили в Верховный Суд. Но и военная коллегия Верховного Суда не смогла ни в чем обвинить командира погибшей лодки и отклонила протест прокурора. Поспешно отобранный партбилет Бегебе вернули.Но флотская карьера его была сломана. Говорят, на британском флоте в аттестации офицеров есть графа “везучий-невезучий”. Возможно, кто-то и из наших кадровиков посчитал 35-летнего кавторанга “невезучим” и удалил его подальше от кораблей - в бакинское высшее военно-морское училище. Преподавал он там тактику до самых последних дней своей военной службы. Там же в Баку и жену схоронил. А когда начался разгул антирусского шовинизма, вернулся в Полярный к дочери. Бросил в столице солнечного Азербайджана квартиру, мебель, все вещи. Взял с собой лишь ордена, кортик да пачку старых фотографий.
      Мы сидим с Анатолием Степановичем среди книг и оленьих рогов в тесной комнатке блочного дома, пьем чай с вареньем из морошки. Жестокое это дело расспрашивать моряка о гибели его корабля… Но Бегеба белорус, мужик крепкий, чего в своей жизни только не испытал…
      - Ваша версия взрыва торпед?
      Когда я прибыл из отпуска на корабль, мой минер доложил мне: “Товарищ командир, мы приняли не боезапас, а мусор!”. Стал разбираться в чем дело. Оказывается все лучшее погрузили на лодки, которые ушли в Атлантику под Кубу. А нам - второму эшелону - сбросили просроченное торпедное старье, все что наскребли в арсеналах. Хотя мы стояли в боевом дежурстве. Обычно стеллажные торпеды на лодках содержатся на лодках с половинным давлением в баллонах. А нам приказали довести его до полного - до двухсот атмосфер. Я отказался это сделать. Но флагманский минер настаивал, ссылаясь на напряженную обстановку в мире. Мол того и гляди - война. “Хорошо. Приказание исполню только под запись командира бригады в вахтенном журнале.” Комбриг и записал: ”иметь давление 200 атмосфер”. Вопрос этот потом на суде обошли. К чести комбрига скажу - он свою запись подтвердил, несмотря на то, что вахтенный журнал так и не смогли обнаружить.
      Так вот, на мой взгляд, все дело в этом полном давлении в воздушных резервуарах стеллажных торпед. Скорее всего выбило донышко старого баллона. Я же слышал хлопок перед пожаром! Воздушная струя взрезала обшивку торпеды. Тело ее было в смазке. Под стеллажами хранились банки с “кислородными консервами” - пластинами регенерации. Масло в кислороде воспламеняется само по себе. Старшина команды торпедистов мичман Семенов успел только доложить о пожаре и задохнулся в дыму. Это почти как на “Комсомольце”… Потом взрыв. Сдетонировали все двенадцать торпед… Только после этого случая запретили хранить банки с “регенерацией” в торпедных отсеках. А все эти слухи, про то, что в носу шли огневые работы, паяли вмятину на зарядном отделении - полная чушь. Это я вам как командир утверждаю!
      Про девочку, которую осколком ранило, слышали? Так вот мы теперь с ней в одних президиумах сидим: я как ветеран, она как председатель союза инвалидов Полярного. Вот судьба…
 

“Мама крикнула - война!”

 
      
      Ту самую блондинку, которую я так и не пригласил на танец, я легко отыскал по адресу, сообщенному Бегебой. Ирина Николаевна Хабарова жила на вершине одной из застроенных городских сопок. Дверь мне открыла энергичная напористая и все еще миловидная женщина. В сопровождении собаки и двух кошек, она,прихрамывая, провела меня в комнаты… Достала старые фотографии.
      - Вот дом, в котором мы тогда жили. Деревянная одноэтажная постройка, каких много было в Полярном. Я училась в третьем классе, и в тот день мама позволила мне поспать подольше - уроки перенесли во вторую смену. Трехпудовый осколок баллона легко проломил крышу и упал на мою кровать. Спасло меня то, что весь удар пришелся на железную поперечину кровати. Меня задело лишь краем. Я даже сознание не потеряла, хотя был перебит тазобедренный сустав и повреждены внутренние органы. Мама крикнула -“Война!”, схватила меня и сестренку и кинулась в бомбоубежище. Потом увидела кровь… Побежала за машиной. Легла на дорогу - остановила самосвал. В госпиталь меня привезли раньше раненых матросов. Сделали все необходимые перевязки и на катере отправили меня в Североморск, а оттуда самолетом в Москву. Почти год провела в Русаковской больнице в Сокольниках. Врачи там хорошие… Но от хромоты избавить меня не смогли… Вернулась домой. Закончила школу. Пошла работать санитаркой в морской госпиталь.
      Тут в комнату вбежал маленький мальчик, а его отловила молодая красивая женщина - дочь Ирины Николаевны - Оля… И понял я, что прихрамывающую блондинку кто-то решился однажды проводить из ресторана. Решился связать с ней судьбу, жениться на ней. Мужем Ирины стал статный моряк-главстаршина. Прожили они несколько лет. Потом развелись. И она, увечная, с ребенком на руках, сумела найти нового мужа, не хуже прежнего. Это даже не судьба, это - характер.
      Живет Хабарова, не жалуется, внука растит, за полярнинских инвалидов хлопочет. Пособие от министерства обороны получает за искалеченную ногу - аж целых 83 рубля 26 копеек.
      - Ну, а с Анатолием Степановичем, и в самом деле на разных мероприятиях встречаемся. Никакой обиды на него не держу. Он с тем взрывом и сам настрадался.
 

“Мой экипаж во взрыве не виновен!”

 
      
      Такая вот история… Кого винить в той давней трагедии? Шла “холодная война”… И высшая степень боеготовности оплачивалось порой кровью. Через несколько месяцев после взрыва в Полярном, едва не грянул ядерный взрыв в Карибском море, где столкнулись лоб в лоб геополитические интересы двух сверхдержав и куда от забрызганных кровью полярнинских причалов ушли четыре подводные лодки. Такие же, как “Буки- 37”. “Живыми не ждали!” - скажут потом их командирам большие начальники, следившие за большой охотой американского флота на “Красные Октябри”. Но эта другая история…
      Нынешний День подводника отмечался в Полярном широко и красиво. Ветераны выходили в море, опускали на воду венки… Мы сидели с Бегебой за одним накрытом столом. Золото погон его парадной тужурки оттенялось серебром густых еще волос. Рослый, крепкий морячина, он никак не тянул на свои семьдесят… Потом он вдруг куда-то исчез.
      - А где Анатолий Степанович?
       - К своим пошел…
      Я нагнал Бегебу у гарнизонного кладбища. Там почти вровень с сугробами высился серый бетонный обелиск. “Морякам-подводникам, павшим при исполнении воинского долга 11 января 1962 года…” Я уже знал, что во все праздники капитан 1 ранга Бегеба приходит к своим морякам. Тяжелая эта участь быть живым командиром погибшего экипажа. Бегеба снял раззолоченную фуражку.
      - Подождите, ребята… Я к вам вернусь.
      Рукавом тужурки обметал он снег с выбитых на граните литер: Симонян, Семенов…
 

СМЕРТНАЯ ПОБУДКА

      И живых, и мертвых, как всегда, объявили «аварийщиками», не разбирая кто трус, кто разгильдяй, а кто герой. Лишь спустя четверть века удалось узнать имена мучеников долга…
      Представляю себе их последний ужин. Точнее последний «вечерний чай», который, согласно расписанию походной жизни, устраивают на всех военных кораблях в 21-00. Второй - жилой - отсек. Битком набитая кают-компания (на гвардейской атомной подводной лодке К-56 в море вышли два экипажа): шутки, подначки, веселые флотские байки под перезвон чайных ложечек в стаканах и гуденье батарейных вентиляторов. И они пили этот добротно заваренный флотский чаек, радуясь удачному дню.
      Это было 13 июня 1973 года - за три часа до смертной побудки, о которой они ни сном, ни духом не ведали.
      Казалось всем, что самые опасные, самые напряженные часы этих последних ходовых суток остались далеко за кормой.
      Днем были зачетные стрельбы: К-56 всплыла в одном из полигонов Японского моря, вздыбила ракетные контейнеры, отчего стала походить на чудище с взъерошенным от ярости загривком, развернулась кормой к цели и ревущие огненные всполохи унеслись к далеким плавучим щитам. Все ракеты попали в мишень. Стреляли совместно с крейсером «Владивосток» и большим ракетным кораблем «Упорный» по наведению авиацией. Оценка -«отлично»! Теперь домой, в базу…
      Старшим на борту К-56 шел заместитель командира дивизии ракетных атомных подводных лодок капитан 1 ранга Ленислав Филиппович Сучков. Напереживавшись, издергавшись за страдные сутки, Сучков сразу же после чая прилег на койку в каюте командира. Его примеру последовали вскоре и остальные офицеры, кроме тех, разумеется, кто стоял на вахте. Как на беду в ту ночь во втором - жилом аккумуляторном-отсеке народу было вдвое больше, чем положено. На ракетные стрельбы к-56 вышли и офицеры другого экипажа - с К-23, а также заводские специалисты-наладчики из Питера. Тридцать шесть человек устроились на ночь кто где смог - на койках, откидных диванных спинках, в медицинском изоляторе, во всех мыслимых и немыслимых закутках-шхерах, отчего отсек стал напоминать перенаселенный плацкартный вагон.
      Оба командира - штатного и вывозного экипажей - капитаны 2 ранга Александр Четырбок и Леонид Хоменко убивали время до входа в узкость тем, что резались в кают-компании в популярную на флоте игру - «кошу», известную на востоке как нарды.
      В час ночи атомарина огибала мыс Поворотный в заливе Петра Великого. Шли в надводном положении…
      Четырбок бросил кости в очередной раз и замер: корпус лодки мелко задрожал - турбины давали реверс, винты отрабатывали полный назад! Не сговариваясь оба командира метнулись из отсека в центральный пост, а оттуда на мостик.
      Поздно…
      Час три минуты по полуночи… Страшный удар сотряс подводную лодку. Скрежет рвущегося металла. Водопадный рев воды, хлынувшей в прочный корпус. Уши резал свист сжатого воздуха высокого давления. Погас свет. Вопль закатанного в лохмы металла и обрывки трубопроводов человека. Кто мог узнать в этом предсмертном крике голос флаг-связиста капитана 3 ранга Якуса? Его обезображенное тело хоронили потом в закрытом гробу.
      Но самым страшным был едкий запах хлора. Соленая морская вода, хлынув в аккумуляторную яму, сразу же вступила в реакцию с серной кислотой электролита. В незатопленный еще отсек повалили клубы убийственного газа. Индивидуальных дыхательных аппаратов было всего семь - по числу моряков в отсеке по боевому расписанию. Тяжелый аппарат успел надеть только доктор, но, наглотавшись хлора, не смог открыть баллончик с кислородом.
      Капитан 1 ранга Сучков выскочил из каюты в средний проход отсека. Даже в эти жуткие минуты он оставался профессионалом: вместо звонков аварийной тревоги, отметил он, верещал ревун боевой тревоги. Сучков бросился к пульту связи и резко скомандовал:
      -Начать борьбу за живучесть корабля!
      Кажется, это были его последние слова. В центральном посту их записали в вахтенный журнал.
      В одну минуту самый мирный отсек атомарины превратился в котел кромешного ада…
      Что же стряслось?!
      А случилось то, что случалось уже не раз и не два во все времена на всех флотах мира: подводную лодку протаранил надводный корабль. В ту ночь на К-56 нанесло научно-поисковое судно рыбаков «Академик Берг», носившее по злой иронии судьбы имя бывшего подводника.
      Роковые события далеко не всегда предвещают о себе заранее. Вот и в тот вообщем-то погожий июньский денек ничто не обещало трагедии. Атомарина возвращалась домой прибрежным фарватером в сопровождении крейсера «Владивосток». Именно с крейсера за два часа до столкновения засекли надводную цель, которая шла навстречу подлодке со скоростью 9 узлов. Расстояние между ним было около 40 миль (округленно - 75 километров). Никаких опасений эта ситуация не вызывала. На «Владивостоке», шедшем на три мили мористее атомохода, следили за обстановкой по экрану навигационного радара. То же самое должны были делать и в центральном посту подводной лодки. Но радиолокатор на атомарине не включили. Понадеялись на зоркость верхней вахты. Успокаивала простота судоходной обстановки? Берегли ресурс радиолокационной станции?
      И то, и другое, и третье. РЛС «Альбатрос» весь день работала во время стрельбы с предельной нагрузкой. Требовалась техническая пауза и станцию вывели, в так называемый, «горячий резерв». Это значит, что она была на подогреве, и готова была работать на излучение по первому требованию. Другое дело, что это «первое требование» запоздало. Запоздало, несмотря на то, что с сопровождавшего крейсера заметили опасное сближение и передали на К-56 предупреждение, что дистанция между ней и целью сократилась до 22 миль, посоветовали включить радар и провести маневр расхождения со встречным судном как положено. Командир К-56 информацию принял, но… ушел отдыхать, оставив за себя на мостике старпома, допущенного к самостоятельному управлению кораблем. Но и старпом радиолокатор не включил. Тем временем, как это часто бывает в Приморье, нашла полоса тумана и атомоход вошел в густое молоко. Только тогда, когда до столкновения оставалось пять минут, включили навигационную станцию. На экране возникли отметки сразу четырех целей. Кто они, куда и как движутся -- определять уже было некогда. За две минуты до удара из тумана вынырнули красно-зеленые ходовые огни «Академика Берга».
      - Турбинам реверс!!! Лево на борт! - заорал в микрофон старпом. Но было поздно.
      Уходя влево К-56 подставила правый борт надвигающемуся форштевню. Удар «Берга», шедшего со скоростью 9 узлов, взрезал легкий и прочный корпус атомарины почти под прямым углом. Четырехметровая пробоина пришлась на стык Первого и Второго отсеков, и после затопления жилого, вода пошла в носовой торпедный…
 

 
      Здесь, в носу, ночевало двадцать два человека. Дыхательных же аппаратов было только семь - столько, сколько подводников расписаны в Первом по боевой и аварийной тревогам. Пятнадцать беспротивогазных моряков обрекались на гибель от удушья и утопления. Среди них был и лейтенант Кучерявый, взявший на себя командование отсеком. Он не имел права на изолирующий дыхательный аппарат (ИДА), потому что был «чужим», из другого экипажа. Его противогаз остался на подводной лодке К-23. Спасительные «ИДАшки» могли надеть только те, чьи имена были написаны на их бирках: семеро из двадцати двух…
      В тот день жена лейтенанта рожала первенца. В отсеке об этом знали. И мичман Сергей Гасанов, старшина команды торпедистов, отдал Кучерявому свой аппарат:
      -Наденьте, товарищ лейтенант, хоть дитё свое увидите…
      Лейтенант Кучерявый не стал натягивать маску. В ней трудно было отдавать команды. И тогда остальные - шестеро счастливчиков, которым судьба бросила шанс спастись, сняли дыхательные аппараты.
      -Погибать. так всем вместе…
      Самому старшему в отсеке - лейтенанту Кучерявому - было двадцать пять; матросам - едва за восемнадцать… Никто не хотел умирать. И потому все рьяно выполняли каждый приказ лейтенанта. Понимали его с полуслова.
      Первым делом он приказал конопатить трещину, из которой хлестала ледяная вода и шел хлор. Добраться до трещины было почти невозможно: ее загораживал массивный бак гидроаккумулятора. Заделали только там, куда смогла пролезть рука с молотком. Вода неостановимо прибывала. Тогда пустили трюмную помпу на откачку за борт. Через несколько минут трюм затопило под настил и помпу пришлось отключить, чтобы не вызвать короткое замыкание и пожар…
      Работала межотсечная связь «каштан» и Кучерявый слышал, как из Второго отсека инженер-механик Пшеничный докладывал в Центральный пост:
      - Пробоина подволочная… Поддув бесполезен. Нас топит по-черному… Прощайте, братцы!
      Это не прибавило оптимизма. К тому же через открытый отливной клапан помпы море врывалось в отсек еще быстрее, чем через трещину - затопило второй «этаж» и все перебрались палубой выше. Надо было немедленно закрывать клапан. Для этого нужно было пронырнуть через два затопленых люка - один под другим, и, в кромешной тьме, нащупав на днище вентиль, закрутить его. Ныряли по очереди, каждый успевал повернуть венчик на пол витка, не больше. Потом на на задержке дыхания надо было найти обратный путь через двойную прорубь в стальных листах. Больше всех нырял матрос-молдаванин Степан Казаны. Он и закрыл в конце концов злополучный вентиль. К тому времени все уже были по грудь в воде, даже забравшись на койки верхнего яруса. Над головой оставалась полтора метра воздушной подушки, отравленной хлором. Впору было запевать «Варяга»…
      Капитан 1 ранга Александр Николаевич Кучерявый вспоминает с болью в душе:
      - Вобщем-то, у меня был в запасе последний шанс… Правда, потом мне сказали, что он все равно бы не сработал. Но тогда я в него верил… Дело в том, что над нашими головами был аврийно-спасательный люк, который вел на носовую надстройку, то есть на верхнюю палубу лодки. Я решил, что когда выдышим весь кислород, отдраить верхнюю крышку люка и всплывать на поверхность. Благо глубина по моим подсчетам была не большая, и мы все успели бы выйти. Но я не взял в толк, что лодка шла своим ходом и потому с почти затопленными двумя отсеками зарывалась носом в воду много больше обычного.
      - По счастью, нам не пришлось прибегнуть к этому последнему средству спасения. Спасения весьма проблематичного… В шахте люка с кувалдой наготове уже стоял матрос, чтобы бить по задрайкам крышки, когда по трансляции передали: «Внимание! Приготовиться к толчку - выбрасываемся на отмель.»
      Но толчка мы не почувствовали. Лодка села мягко.
      Да, это было спасение. С помощью подоспевшего крейсера «Владивосток» подраненая субмарина плавно приткнулась на песчаную отмель. С рассветом под К-56 спасатели завели понтоны и лодку отбуксировали в док.
      Но и на этом дело не кончилось. Рассказывает очевидец событий капитан 1 ранга Сурненко:
      Вдруг обнаружилось, что баллон воздуха высокого давления, вывернутый ударом из гнезда, пробил контейнер, где находилась ракета с ядерной боеголовкой. Никто не мог поручиться как поведет себя в этой ситуации поврежденное оружие. К месту происшествия прибыл командующий Тихоокеанским флотом адмирал М.Маслов. Не полагаясь больше ни на кого и ни на что, он отобрал у матроса газовый резак и сам срезал крышку контейнера. Увидев лоснящееся рыло уцелевшей боеголовки, все, кто стоял рядом, сняли фуражки и вытерли со лба холодный пот…
      А жена лейтенанта Кучерявого родила в тот смертный день сына. Его назвали Олегом. Ныне старший лейтенант Олег Кучерявый служит на Северном флоте в Архангельске.
 
 
      Рок столкновений с надводными кораблями преследуют субмарины с самого начала подводного плавания. И почти всегда таран смертелен для подлодки.
      Столкновение «Академика Берга» с К-56 было отнесено к разряду «навигационных происшествий с тяжелыми последствиями». Погибло 27 человек, из них: 16 офицеров, 5 мичманов, 5 матросов, один гражданский специалист из Ленинграда.
      В засекреченных приказах информация об аварии была доведена до командиров разных рангов в «части касающейся». Но никакие выводы и разгромные разносы не смогли предотвратить подобную же катастрофу: столкновение рыболовецкого рефрижератора № 13 с подводной лодкой С-178, которое случится в том же Японском море, спустя восемь лет. И жертв там будет почти вдвое больше…
      В трагедии К-56 виновными были объявлены все - и живые, и мертвые. Так было проще. Так было привычнее… Эта подловатая практика недавних времен не смогла, однако, затемнить имена героев.
      Известно, что в любой беде люди ведут себя по-разному. Как вели себя в свои последние минуты те, кто навсегда остался во втором отсеке, не видел никто. Никто, кроме водолазов-спасателей, которые проникли в затопленный отсек, когда ракетная атомарина выбросилась на мель.
      «Капитана 2 ранга Пшеничного, - рассказывали они, - мы сняли с рычага кремальеры. Рядом, у переборочной двери в третий отсек, поток воды забил в шхеру тело капитана 1 ранга Сучкова. Лица обоих были в синяках и кровоподтеках…»
      Отдав команду о начале борьбы за живучесть по трансляции, Ленислав Филиппович Сучков бросился вместе с инженер-механиком Пшеничным перекрывать лаз в третий отсек, куда уже успело перескочить девять человек. В их числе и замполит, который обязан был находится в аварийном отсеке и, как велит Корабельный
      Устав, «принимать все меры по поддержанию высокого политико-морального состояния личного состава, мобилизовывать его на энергичные и инициативные действия по борьбе с аварией». Всем этим пришлось заниматься Сучкову и Пшеничному. Оба прекрасно понимали, что если продолжится паническое бегство в третий отсек, то затопит и его. А это верная гибель всего корабля и двух экипажей. На дно уйдут полтораста человек, не говоря уже о ядерном реакторе и ракетах с атомными боеголовками. Но именно в этот пока еще сухой отсек рвались обезумевшие от смертного ужаса матросы-новобранцы. Инстинкт самосохранения утраивает силы. Молодые крепкие парни пытались отшвырнуть тех кто встал на пути к их спасению. Они не разбирали ни званий, ни должностей - молотили кулаками направо и налево. Пшеничный держал рычаг запора, навалившись на него всем телом, а Сучков отбивался от нападавших. Схватка была недолгой. Ядовитый хлор, поднимавшийся из аккумуляторной ямы, сделал свое дело быстро. Потом паталогоанатомы установят: ни у кого из двадцати семи погибших воды в легких не было. Всех умертвил газ до того, как море заполнило трехпалубный отсек. Но ни хлор, ни вода, ни смерть не смогли помешать офицерам выполнить свой последний долг. Капитан 2 ранга инженер Пшеничный погиб с рычагом кремальеры в закостеневших руках, как погибали в бою солдаты, не выпустив оружия. Кто- кто, а уж он-то ни в чем не был повинен. Его забота - ход и живучесть корабля. И он был верен до конца РБЖ, воинской присяге и офицерской чести, этот мех-трудяга в измасленных погонах. Уж ему-то светило как минимум Боевой Красное Знамя посмертно, а мы сегодня, увы, не знаем даже его имени.
      Точно так же погиб, перекрыв дверь в первый отсек, капитан 1 ранга А.Логинов, офицер из ракетного управления Тихоокеанского флота.
      Что бы там не говорили о капитане 1 ранга Сучкове, де старший на борту отвечает за все, но если взглянуть на его судьбу не формально, то свои служебные упущения он многократно перекрыл своим жертвенным подвигом. Легко понять его по-человечески самое трудное дело - ракетная стрельба - позади, отстрелялись успешно, это стоило немало нервов, теперь до прихода в базу можно заслуженно отдохнуть, а не торчать на мостике, где и без того два опытнейших командира плюс без пяти минут еще один старпом. Обстановка вполне позволяла ему спуститься в жилой отсек - ни штормов, ни узкостей, ни сложных расхождений. Кто бы на его месте не прилег в каюте? А вот кто бы еще поступил так, как он в роковую минуту - это вопрос. Мог бы успеть перескочить в сухой отсек, кто бы остановил его, старшего на борту? Останавливал же он, капитан 1 ранга Сучков, перекрыв путь панике, ядовитому газу, топящей воде. В эти минуты он, сорока четырехлетний мужчина, поседел как древний старец. Хлор окрасил седину в розовый цвет. Его так и хоронили - розововолосым.
      Оба его сына - Владимир и Сергей - не убоялись стать подводниками, несмотря на мученическую гибель отца. Оба вышли в командиры атомных подводных ракетоносцев. Контр-адмирал Владимир Сучков командовал даже дивизией «стратегов» - самых мощных атомарин из семейства «тайфунов». Братья Сучковы не раз водили свои грозные корабли в океан. Морская фортуна благоволила к ним. Может быть, потому, что отец отвел от них самый страшный удар судьбы, приняв его на себя?
 

СМЕРТЬ В РЕЖИМЕ МОЛЧАНИЯ

      Эта женщина была окружена ореолом мрачной тайны. Ее муж, командир подводной лодки, погиб со всем экипажем в Баренцевом море. Никто не знал - как, где и почему. Об этом предпочитали не расспрашивать - особый отдел еще не закрыл следствие.
      Вдова командира работала метрдотелем ресторана «Космос» в портовом пригороде Мурманска - Росте. Ресторан по нынешнем понятиям - второразрядный кабак, но для нас, подводников, выбиравшихся в столицу Заполярья из отдаленных баз, «Космос» представал фешенебельнейшим заведением, где каждый вечер шумел и сверкал скоротечный праздник жизни. Его хозяйкой была, строгой и внимательной, одетой всегда в черное платье, была она - Светлана. И каждый год - 27 января - ей приносили в заснеженном морозном Мурманске свежие цветы. Число роз всегда было четным…
 

 
      Шестидесятые годы начались для Северного флота более, чем мрачно: из корабельного списка пришлось вычеркнуть сразу три подводные лодки. Даже в войну такое случалось нечасто… Сначала бесследно исчезла в море дизельный ракетоносец С-80.Потом рванули торпеды в носовом отсеке Б-37, стоявшей у причала в Полярном. Чудовищной силы взрыв разворотил и соседнюю подводную лодку С-350. Погибли сто двадцать два моряка. Причины взрыва не выяснены до сих пор. Не исключалась диверсия - шла Холодная война…
      Средняя дизельная подводная лодка С-80, приспособленная для запуска крылатых ракет, 25 января 1961 года вышла в дальний полигон Баренцева моря - туда, где сейчас покоится на грунте атомный подводный крейсер «Курск». Вышла не надолго - на несколько дней. На борту - 68 человек, включая второго командира. Последний раз субмарина дала о себе знать в 23.00 26 января. Командир капитан 3 ранга Анатолий Ситарчик доложил, что все задачи боевой подготовки выполнены, и просил «добро» на возвращение в базу. «Добро» дали. Но в 00 часов 47 минут 27 января радиосвязь прервалась. С-80 в Полярный не вернулась. В тот же день комфлота выслал на поиски два эсминца и спасательное судно. Район, в котором исчезла С-80, отстоял от побережья на 50 миль и занимал площадь 384 квадратные мили. Глубины - от 200 метров и ниже. Зимний шторм швырял корабли, моряки тщетно пытались разглядеть сквозь снежные заряды черный силуэт субмарины или хотя бы черное масляное пятно на воде.
      На следующий день по флоту объявили аварийную тревогу, и на поиски С-80 вышли еще два эсминца, четыре малых противолодочных корабля, корабль разведки и спасательное судно.
      Полярный притих в недобром предчувствии. Увы, день, точнее, глухая арктическая ночь не принесла никаких вестей. Тогда начался массированный поиск с привлечением авиации, подводных лодок и рыболовецких судов с их придонными тралами и поисковой аппаратурой. Вдоль береговой линии летали пограничные вертолеты. Радиотехнические посты просеивали на своих экранах каждое пятнышко засветки.
      О мертвых - либо хорошее, либо ничего. Это этическое правило не распространяется на моряков. Командир отвечает за все, что случилось на корабле и с кораблем, даже если он мертв.
      Не миновала эта участь и навечно 36-летнего командира С-80 капитана 3 ранга Анатолия Дмитриевича Ситарчика.
      Вот что пишет о нем и об обстоятельствах катастрофы его бывший непосредственный начальник, командир дивизии подводных лодок Северного флота, а ныне Адмирал Флота Георгий Егоров:
      «Подводные лодки с крылатыми ракетами на борту - сложные по устройству корабли. Поэтому нам (офицерам штаба - Н.Ч.) приходилось часто выходить в море на этих кораблях, изучать личный состав, особенно командиров. Тогда-то я и обратил внимание на одного из них. В море он допускал оплошности, часто нервничал, что совершенно недопустимо для подводника. Я не раз обращался к командующему подводными силами контр-адмиралу Г. Т.Кудряшовус просьбой тправить этого командира на тщательную медицинскую проверку для определения его психолгического состояния, но этого сделано не было.
      Вскоре я снова вышел в море на той же подводной лодке для проверки корабля и всех его систем на глубоководное погружение с уходом на рабочую глубину до 170 метров.
      Испытания показали, что прочный корпус, все забортные отверстия, механизмы в основном удовлетворяют предъявляемым требованиям. Но снова возникли серьезные претензии к командиру корабля. Поэтому я приказал начальнику штаба дивизии капитану 1-го ранга Н.М. Баранову не отправлять лодку в море, а заняться совершенствованием подготовки командира и личного состава непосредственно в базе».
      Распоряжение комдива не выполнили и «выпихнули» С-80 в полигон для отработки плановой курсовой задачи. О, этот всемогущий идол - план!
      Капитан 1 ранга Егоров находился на мостике плавбазы «Иртыш», когда из перехваченной радиограммы узнал, что С-80 отправлена в море.
      «Поэтому, - пишет Георгий Михайлович, - не вступая в полемику, а ссылаясь на тяжелый прогноз погоды, дал радиограмму в штаб подводных сил: «В связи с приближающимся ураганом прошу ПЛ С-80 срочно возвратить в базу».
      Приближение шторма уже чувствовалось по многим признакам.
      Я приказал отправить в море часть лодок с рейда и погрузиться на глубину в назначенных районах. И, находясь на мостике плавбазы «Иртыш», которую на якорях носило с борта на борт ураганной силы ветром 25-30 метров в секунду при сплошных снежных зарядах, следил по локации за состоянием кораблей на рейде. От командиров лодок периодически поступали доклады о положении дел. Прошла радиограмма от подводной лодки С-80. Поскольку она была адресована штабу подводных сил, мы не смогли ее раскодировать. Полагал, что моя просьба выполнена, что командир С-80 подтвердил приказание штаба о возвращении и лодка направляется в базу.
      Уже на рассвете получаю тревожный доклад: «Узел связи флота постоянно вызывает подводную лодку С-80. Ответа от нее нет».
      С ураганом шутки плохи. Каких только не возникло тогда предположений о причинах молчания корабля. Командир С-80, не получив распоряжения штаба о возвращении в базу, мог пойти на погружение, чтобы укрыться от шторма под водой.
      Решение тренировать экипаж при плавании под РДП в условиях тяжелого шторма в полярную ночь не вызывалось ни какой необходимостью. Мои сомнения относительно возможностей этого командира, к несчастью, подтвердились.
      После подъема лодки с грунта проверка журнала радистов показала, что приказа штаба подводных сил о возвращении С-80 в базу, что могло предотвратить катастрофу, на корабль не поступало. Значит, моя просьба командованием подводных сил не была удовлетворена».
      Сомнения относительно возможностей…
      Известно, что мнения начальников и подчиненных часто расходятся. Вот бывшему лейтенанту, а ныне Герою Советского Союза вице-адмиралу запасу Евгению Чернову командир С-80 помнится совершенно другим человеком: «Это был смелый, решительный и грамотный подводник. Отец его генерал-авиатор, погиб во время войны. Анатолий Дмитриевич выходил в море в отцовском летном шлеме и его перчатка. Это был его талисман. Не знаю, взял ли он с собой эти реликвии в тот последний выход…»
      Только через неделю после исчезновения С-80 - 3 февраля - рыбаки с траулера РТ-38 обнаружили в трале аварийный буй, которым обозначают место, где затонула лодка. На нержавеющей табличке разобрали тактический номер - С-80.
      К сожалению, никто из рыбаков не мог сказать, где и когда они затралили буй. Штурманы схватились за свои линейки и циркули, пыталясь по расчетам вероятного дрейфа уточнить место. Нанесли на карты район, где штормом могло оборвать буй. Искали до 16 февраля. К этому сроку в отсеках С-80 никого бы в живых не было.
      Взять бы чуть севернее всего на полторы мили, и лодку бы нашли. Но никто не пересек 70-ю, будто заколдованную параллель. Правда, если бы тогда и обнаружили С-80, помочь ей было бы нечем - мощную судоподъемную фирму «ЭПРОН» по воле Хрущева давно
      «Под аварию» главкому ВМФ СССР удалось выбить деньги на развитие спасательных средств. Самое главное - спроектировали и построили «Карпаты», специальное судно для подъема затонувших лодок.
 

«В их жилах не свернулась кровь…»

 
      Подлодку нашли 23 июля 1968 года. С-80 лежала на твердом грунте на ровном киле, накренившись на правый борт.
      Первые обследования с помощью спускаемой водолазной камеры показали: оба аварийно-спасательных буя - носовой и кормовой - отданы. Значит, подводники были живы по меньшей мере в обоих кормовых отсеках. Верхний рубочный люк задраен. Никаких видимых повреждений ни легкий корпус, ни прочный не имели. Особое внимание обратили на рули: все горизонтальные застыли в положении «на всплытие», вертикальный же был переложен «лево на борт». Именно по этим последним «телодвижениям» корабля была составлена потом версия гибели.
      После долгих проволочек и кадровых неурядиц была сформирована экспедиция особого назначения (ЭОН). Ее командир капитан 1 ранга Сергей Минченко - безусловный герой этой судоподъемной эпопеи. Ведь начинать приходилось практически с нуля. Правда, в строй только что вступил спасатель подводных лодок «Карпаты». Но поднять с глубины 200 метров подводную лодку - задача более чем сложная.
      Минченко вспоминает:
      - С-80 перетащили в безлюдную бухту Завалишина, что под Териберкой, и поставили на понтоны. Как быть дальше? Специалисты из минно-торпедного управления уверяли государственную комиссию, что при осушении отсеков торпеды, пролежавшие столько лет под водой, при перепаде давления могут взорваться. Они почти убедили руководство не рисковать и подорвать лодку, не осушая ее, не извлекая тел погибших. При этом терялся весь смысл напряженнейшего труда - поднять корабль, чтобы выяснить причину гибели!
      Однажды вечером ко мне приходит минер, капитан 2 ранга (фамилию, к сожалению, не помню): «Разрешите, я проникну в первый отсек и приведу торпеды в безопасное состояние!» Риск огромный, и все-таки я разрешил. Очень важно было выяснить все обстоятельства катастрофы. Ночью отправились с ним на С-80. Кавторанг, одетый в легководолазное снаряжение, скрылся в люке. Я страховал его на надстройке. Наконец, он вынырнул: «Все. Не взорвутся.»
      Утром - совещание. Докладываю: работать можно. Как, что, почему?! Рассказал про ночную вылазку. Взгрели по первое число за самовольство. Но председателем госкомиссии был Герой Советского Союза вице-адмирал Щедрин, сам отчаянный моряк. Победителей не судят. Отсеки осушили. Началась самая тягостная часть нашей работы: извлечение тел.
      Рассказывает вице-адмирал запаса Ростислав Филонович:
      - Мне пришлось первому войти в отсеки С-80. На это право претендовали и особисты, и политработники, но решили, что сначала субмарину должен осмотреть кораблестроитель. Я вошел в лодку с кормы - через аварийный люк седьмого отсека. Тела подводников лежали лицом вниз. Все они были замаслены в соляре, который выдавило внутрь корпуса из топливных цистерн. В первом, втором, третьем и седьмом отсеках были воздушные подушки. Большинство тел извлекли именно из носовых отсеках. Вообще, все тела поражали своей полной сохранностью. Многих узнавали в лицо - и это спустя семь лет после гибели! Медики говорили о бальзамирующих свойствах морской воды на двухсотметровой глубине Баренцева моря…
 
 
      То, что открылось глазам Филоновича, даже в протокольном изложении ужасно. Хлынувшая в средние отсеки вода прорвала сферические переборки из стали толщиной в палец, словно бумагу. Лохмы металла завивались в сторону носа - гидроудар шел из пятого дизельного отсека. Вода срывала на своем пути механизмы с фундаментов, сметала рубки и выгородки, калечила людей… В одном из стальных завитков прорванной переборки Филонович заметил кусок тела. Почти у всех, кого извлекли из четвертого и третьего отсеков были разможенны головы.
      Участь тех, кого толстая сталь прикрыла от мгновенной смерти, тоже была незавидной: они погибли от удушья. Кислородные баллончики всех дыхательных аппаратов (ИДА) были пусты. Но прежде чем включиться в «идашки», моряки стравили из парогазовых торпед сжатый воздух в носовой отсек.
      Когда взяли пробы воздуха из «подушек» в первом, третьем и седьмом отсеках, то кислорода вместо нормальных 22% оказалось: в первом - 6,9%, в третьем - жилом - 3,1%, в седьмом - кормовом - 5,4%.
      Не все смогли выдержать пытку медленным удушьем. В аккумуляторной яме второго (жилого) отсека нашли мичмана, который замкнул руками шину с многоамперным током… Еще один матрос затянул на шее петлю, лежа в койке. Так и пролежал в петле семь лет…
      Остальные держались до последнего. В боевой рубке на задраенной крышке нижнего люка обнаружили тела старпома - капитана 3 ранга В. Осипова и командира ракетной боевой части (БЧ-2) капитан-лейтенанта В. Черничко. Первый нес командирскую вахту, второй стоял на перископе как вахтенный офицер. Кто из них первым заметил опасность - не скажет никто, но приказ на срочное погружение из-под РДП отдал, как требует в таких случаях Корабельный устав, капитан 3 ранга Осипов.
      Тела командира С-80 и его дублера капитана 3 ранга В. Николаева нашли в жилом офицерском отсеке. По-видимому, оба спустились в кают-компанию на ночной завтрак. Катастрофа разыгралась столь стремительно, что они едва успели выскочить в средний проход отсека…
      Рассказывает бывший главный инженер ЭОН - экспедиции особого назначения, ныне контр-адмирал-инженер Юрий Сенатский.
      - В бухту Завалишина, где стояла на понтонах С-80, подогнали СДК (средний десантный корабль). В десантном трюме поставили столы патологоанатомов. Врачи оттирали замасленные лица погибших спиртом и не верили своим глазам: щеки мертвецов розовели! В их жилах еще не успела свернуться кровь. Она была алой…
      Кончина шестидесяти восьми подводников на С-80 была воистину мученической. Врачи уверяли, что на своем запасе отсечного воздуха подводники вполне могли протянуть неделю. Неделю ждать помощи и уходить из жизни в бреду удушья…
      - Они пели «Варяга»! - уверял меня капитан медслужбы Валерий Коваль. Мы пили спирт вместе с остальными участниками «дезинфекции» С-80 после извлечения трупов, и капитан готов был вцепиться в любого, кто усомнился бы в его словах. - Понимаешь, в кают-компании был накрыт стол… Они прощались. Они пели…
      Так ему хотелось… Так он видел.
      Потом погибших уложили в гробы, и СДК с приспущенным флагом двинулся в Полярный, в бухту Оленью.
      Когда тела экипажа С-80 были преданы земле, точнее вечной мерзлоте Оленьей губы, кадровики совершили свой ритуал - в комнате для сжигания секретных бумаг предали огню удостоверения личности офицеров и мичманов погибшей лодки.
      На капитана 1 ранга Бабашина легла еще одна нелегкая обязанность: рассылать родственникам погибших подводников их личные вещи. Было куплено 78 одинаковых черных фибровых чемоданов. В каждый положили по новенькому тельнику, бескозырке… У кого сохранились часы - положили и их. Перетрясли баталёрки, нашли письма, книги, фотоаппарат. И поехали по всему Союзу фибровые чемоданы и цинковые гробы с «грузом 200». Потом, спустя четверть века, полетят над страной «цинки» афганцев в «черных тюльпанах». А тогда молча, скрытно, секретно хоронили моряков…
      С той поры прошло 36 лет. Не Бог весть какая древность. Но за это время на флоте сменилось не одно поколение, так что узнать теперь что-либо о погибших чрезвычайно трудно. Лишь отрывочные сведения от тех, кто когда-то сам служил на С-80 или дружил с кем-то из экипажа. Вот что рассказал о капитан-лейтенанте Викторе Черничко его сослуживец капитан 1 ранга в отставке Бабашин:
      - В памяти остался как весельчак, гитарист, лыжник, боксер. Нос, как у всех боксеров, был слегка кривоват, но это даже ему шло… Успеху у женщин эта его «особинка» не мешала. А вообще-то, был добрый семьянин, отец двоих детей. Заядлый лыжник. Иной раз прибегал прямо к подъему флага, сбрасывал лыжи - и в строй.
      Высококлассный ракетчик, выпускник Севастопольского военно-морского училища имени Нахимова. Он уже получил назначение на большую ракетную подлодку 651-го проекта. Мог и не ходить в море, но взялся подготовить своего преемника - командира ракетной группы Колю Бонадыкова. «Последний раз, - говорил, - схожу, и все». Вот и сходил в последний раз…
      Точные обстоятельства гибели С-80 не установлены и по ею пору. Есть лишь версии, более или менее убедительные.
      С-80 относилась к классу средних дизельных торпедных подлодок. Но в отличие от других (лодок 613-го проекта было построено свыше двухсот) она могла нести и две крылатые ракеты, расположенные в герметичных контейнерах за рубкой. По сути дела, была испытательной платформой для нового морского оружия.
      Была и еще одна техническая особенность, возможно, сыгравшая роковую роль.
      - Шахта РДП (труба для подачи воздуха к дизелям с перископной глубины. - Н. Ч.)на С-80 была шире, чем на других «эсках», - говорит моряк-подводник старший мичман В. Казанов. - В тот день море штормило и был хороший морозец. Волна, как видно, захлестывала шахту, и на верхней крышке намерз лед. Лодка пошла на глубину, а крышка не закрылась… Вода рванула в пятый отсек, где два моряка пытались уберечь корабль от катастрофы. Мы их там и нашли…
      А вот выводы Сергея Минченко:
      - Положение вертикального руля С-80 - 20 градусов на левый борт - говорит о том, что подводная лодка вынуждена была резко отвернуть, чтобы избежать столкновения. Никаких скал и рифов в районе плавания не было. Скорее всего, лодка пыталась разойтись с неизвестным судном…
      Что же это за «неизвестное судно», которое неожиданно оказалось в полигоне боевой подготовки? Никаких советских кораблей, рыболовецких траулеров там в тот день не было. Это подтверждают все оперативные службы. Но если вспомнить, как часто появлялись и появляются поныне в прибрежных водах Кольского полуострова иностранные подводные лодки, нетрудно предположить, что командир С-80 увидел в перископ корабль-разведчик, шедший без отличительных огнейи потому особенно малозаметный в полярную ночь да еще в слабосильную оптику. Вполне понятен был интерес военно-морской разведки НАТО к необычной подводной лодке с ракетными контейнерами.
      Итак, у С-80 не было прямого столкновения с неизвестным кораблем, но был опасный маневр, вызванный появлением этого корабля в запретном районе. Маневр, который в силу случайности стал роковым.
      Важно отметить, что С-80 не жертва обстоятельств, а боевая потеря, понесенная флотом в ходе самой тихой, но отнюдь не бескровной подводной охоты в океане.
      Последнюю точку над «i» в моем расследовании трагедии С-80 поставил ее бывший старпом, переведенный за несколько лет до гибели субмарины на другой корабль, а ныне вице-адмирал запаса Евгений Чернов:
      - Лодки не должны тонуть, как вы понимаете, при срочном погружении из-под РДП даже при обмерзании поплавкового клапана. В любом случае подача воздуха к дизелям из атмосферы перекрывается мощной захлопкой. Как только С-80 стала уходить на глубину, матрос-моторист бросился перекрывать воздушную магистраль, из которой била вода. Он отжимал рычаг захлопки вправо, а надо было - влево. Парень жал с такой силой, что согнул шток. Он был уверен, что перекрывает, на самом же деле открывал по максимуму. В чем дело? В пустяке. Матрос этот был прикомандирован с другой лодки, где воздушная магистраль перекрывалась не влево, а поворотом рукоятки вправо. Матрос не знал этой особенности. Выходит, виновен в гибели С-80 тот, кто не успел или забыл предупредить его об этом. Кто? Командир отделения? Старшина команды? Командир группы? Инженер-механик? Кому легче от того, что вина за катастрофу распределилась по этой цепочке? Тем более что подобных «чужаков» на лодке было семь человек, не считая офицеров-дублеров. Порочная практика прикомандирования специалистов с других кораблей за несколько часов до выхода в море, увы, существует и поныне, несмотря на все приказы и инструкции. Нечто похожее произошло и на атомной подводной лодке К-429 в 1983 году - там было прикомандированы 47 человек их 87 по штату. Но эта уже другая с история с тем же печальным финалом.
 

ТАЙНА ТОЧКИ "К"

      Что вы делали 8 марта, в пятницу 1968 года? Припомните, если сможете, если вели дневник… Право, это очень важно…
      В этот праздничный день в Тихом океане погибла советская ракетная подводная лодка К-129. Враз оборвались жизни нескольких десятков человек. В тот день об этом не знал никто, даже те, кто отмечал ее путь на секретных картах. Просто в назначенный срок, когда подводный ракетоносец должен был сообщить о прохождении поворотной точки маршрута, лодка на связь не вышла. И хотя это был весьма тревожный факт, никто не произнес страшного слова «погибла». Мало ли что бывает в море - вышел из строя передатчик, залило антенну…
      Разумеется, по Тихоокеанскому флоту была объявлена боевая тревога, на поиск лодки вылетели самолеты…
      Через месяц, когда иссякли все надежды, родственникам погибших отослали похоронки.
      «Уважаемые… (имярек)!
      С глубокой скорбью сообщаю Вам, что ваш сын (муж) трагически погиб в океане при выполнении служебного задания. Ваш сын (муж) был хорошим моряком, верным товарищем и навсегда останется в памяти боевых друзей как образец исполнения своего долга перед Родиной. Примите наши искренние соболезнования. Контр-адмирал В. Дыгало».
      Еще не прогремели выстрелы на Даманском, еще не запылал Афганистан, но уже случился "Новороссийск", и опыт тайных похорон, накопленный стражами народного покоя со времен ГУЛАГа, отточенный на сокрытии севастопольской трагедии - крупнейшей за всю историю отечественного флота, помог легко им спавадить в реку забвения и членов экипажа погибшей К-129. Благо, что подводную лодку с ее несчастным экипажем поглотили километровые глубины.
      Вот уж где концы в воду…
      Газетный реквием «Новороссийску», прогремевший спустя треть века после гибели линкора, вызвал детонацию памяти у многих людей. Моряки начали вспоминать вслух. Вспоминать то, о чем приказано было не помнить - вспоминать погибших в море товарищей.
      Почтовые штемпели на конвертах не дадут приукрасить случай: эти два письма легли в мой почтовый ящик друг за другом с разницей в один день.
      Сначала первое, из Ленинграда.
      «Здравствуйте, Николай Андреевич! Ваш адрес сообщили мне в редакции журнала… С большим волнением прочитал документальный очерк о «Новороссийске». Эта беда мне очень близка и понятна, потому что 21 год я храню в памяти другую трагедию, в чем-то похожую на севастопольскую… Подлодка, на которой служил мой отец, капитан 3 ранга Николай Николаевич Орехов, вышла в очередной поход и не вернулась. Вместе с ним погибли еще сто пять человек '.
      За все эти годы мы ничего толком не знали о судьбе лодки и ее экипажа. Нас только известили, что причина гибели корабля неизвестна.
      В 1975 году из сообщения по «Голосу Америки» я узнал, что американцы обнаружили лодку и подняли ее носовую часть. Оттуда извлекли 80 трупов членов экипажа и захоронили их то ли на Гавайских островах, то ли в Калифорнии. Сообщалось также, что были посланы приглашения семьям погибших. Но наше советское Министерство обороны нам ничего не передало. И вообще, очень обидно было узнать обо всем этом из-за океана.
      Мой отец окончил высшее военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского в Ленинграде в 1958 году. Спустя три года журнал «Советский воин» (№ 17, сентябрь 1961 г.) опубликовал очерк, написанный о нем. Назывался он «Счастье».
      Папа должен был служить на атомной лодке, но из-за повышенного давления назначение не состоялось. На атомный флот отбирали тогда, как в космонавты. По рассказам мамы я знаю, что отец очень любил свое дело, был требовательным не только к себе, но и к матросам своей боевой части. Ребята становились настоящими специалистами. Когда на лодке случилась однажды авария (полетела крышка цилиндров одного из дизелей), матросы исправили все в море за двое суток. А ведь это заводская работа.
      Еще я знаю, что экипаж был очень дружен, и это, наверное, самое главное.
      Перед последним походом большинство офицеров было в отпуске. Их всех вызвали в часть телеграммами. Должна была пойти другая лодка, но она оказалась неготовой. Послали К-129.
      2 ноября 1989 года в телепередаче "Пятое колесо" мы с мамой рассказали о гибели 129-ой. Тогда я услышал от мамы, что отец перед выходом был неспокоен и в кругу близких друзей сказал товарищам: " Если что случится - позаботьтесь о семье". Никогда раньше, сколько ни ходил в море, таких слов не произносил.
      О семье командира мама ничего не знает, кроме того, что вдову зовут Ирина, дочери ее сейчас 35 лет, а сыну 28. Живут они где-то под Москвой.
      В июне этого года я посетил консульство США и беседовал с военным представителем. Этот господин обещал мне сообщить все, что знает американская сторона о погребении погибших подводников.
      Пока ничего не.
      В наше же Министерство обороны обращаться больше не хочу. После получения ряда казенных отписок такое желание пропало.
      От компетентных моряков я слышал два взаимоисключающих мнения. Одни утверждают, что наши моряки, те, которых подняли, захоронены в океане в районе Гавайских островов.
      Другие, и в частности отставной адмирал И.Василенко, работавший некогда за рубежом в качестве военно-морского атташе, говорят, что американцы извлекли из носовых отсеков восемь тел и похоронили на острове Мидуэй (Гавайи).
      Отца я не могу отделить от экипажа, от товарищей. В страшную минуту они все были вместе, поэтому я считаю, что обе братские могилы, где бы они ни находились - в океане или на суше, - для меня равно дороги и святы. Я считаю, что все матери, вдовы, дети погибших моряков имеют право побывать в этих местах. Ведь координаты гибели К-129 известны точно. По этому поводу я веду переписку с нашей бывшей войсковой частью на Камчатке. Командование дало согласие на установку мемориальной доски в поселке на улице Кобзаря с именами всех погибших на К-129. Но, к сожалению, даже в этой части не могут восстановить полный список. Хотя попытки такие делаются. Об этом мне сообщил работник музея боевой.славы при Доме офицеров флага лейтенант Андрей Куликов.
      Я хочу знать, где лежит мой отец: на дне Тихого океана, или захоронен в Америке?
      Это письмо написала под диктовку моя мама. Мне писать очень трудно, так как я инвалид по зрению 2-ой группы. Мне 29 лет.
      С уважением и надеждой
      Игорь Орехов.
      P.S. Мне бы хотелось перевести свою месячную пенсию (60 руб.) на создание памятника морякам "Новороссийска". Сообщите, пожалуйста, номер счета…"
      Письмо второе, из Кишинева.
      "Уважаемый Николай Андреевич!
      Пишет Вам бывший подводник контр-адмирал в отставке Анатолий Тимофеевич Сунгариев. Я уже в том возрасте, когда пора думать о душе, и я бы не хотел унести с собой эту историю, которую теперь уже только я один могу поведать во всех подробностях.
      Все нижеизложенное - сущая правда. Ошибиться могу лишь в точности дат, так как события пятнадцатилетней давности я восстанавливаю лишь по памяти, а это, как известно, инструмент ненадежный.
      Сложность еще и в том, что некоторые действующие лица еще живы и занимают высокие руководящие посты. И поскольку эта история затрагивает их лично и напоминает им то, что они не хотят помнить. Вы, обнародовав мой рассказ, наверняка услышите гневный окрик: "Все это было не так! Все это - клевета!"
      Между тем все это было именно так!
      Начну, как говорили римляне,
      Начну, как говорили римляне, "ав ОVО".
      14 февраля 1968 года из одной камчатской бухты вышла на боевое патрулирование подводная лодка - бортовой номер "129". По тем временам - новая. Дизельная ракетная подводная лодка несла ракетный комплекс с подводным стартом из нескольких баллистических ракет большой мощности, а также две торпеды с ядерным боезапасом. Подводная лодка из похода не вернулась.
      В назначенный (совпадающий с поворотной точкой маршрута) срок подводная лодка не передала обусловленную боевым распоряжением РДО (радиограмму -авт.)
      На флоте была объявлена тревога. В океан вылетели самолеты, вышли поисково-спасательные силы и боевые корабли. Однако двухнедельный массированный поиск в расчетном квадрате вероятного ее нахождения результатов не дал. Слабая надежда, что подводная лодка, лишенная связи и энергетики, возможно, дрейфует где-то в надводном положении, вскоре исчезла.
      Отдельные донесения кораблей об обнаружении соляровых пятен, неопознанных плавающих предметов не могли быть однозначно отнесены к исчезнувшей подводной лодке. Поиск был свернут, а печальную историю со временем вытеснили другие события из жизни флота.
      С началом аварийно-поисковых действий выяснилось, что на КП эскадры подводных лодок (в настоящее время это соединение уже не существует, в то время им командовал контр-адмирал Я. Криворучко), отсутствовал заверенный список членов экипажа ушедшей в боевой поход подводной лодки. Вопиющее разгильдяйство!
      В последующем факт гибели подводной лодки не был объявлен приказом главнокомандующего ВМФ Адмирала Флота Советского Союза С. Г. Горшкова: действовала давно сложившаяся система замалчивания.
      В результате финансисты при решении вопроса о пенсиях женам погибших офицеров и мичманов стали вставлять палки в колеса: логика железная - раз нет приказа о гибели, значит, не погиб. По крйней мере, тянулось так поначалу. По традиции - по флоту пустили шапку.
      …А женам их собрали по рублю.
      Как на Руси сбирали погорельцам…
      В последующем же замалчивание факта гибели подводной лодки на правительственном уровне привело к непредвиденным осложнениям по линии министерства иностранных дел, да и вообще в международном плане. Но об этом позже.
      В 1966 году я, бывший командир дизельной подводной лодки другого соединения, сдал командование преемнику и перешел в вышестоящий штаб. Вот тогда-то мне и довелось вплотную познакомиться с К-129, ее командиром и экипажем.
      В 1966-1967 годах эта подводная лодка проходила заводской ремонт и модернизацию. После завершения я, как офицер штаба, участвовал в послеремонтных испытаниях.
      Командир подводной лодки К-129 капитан 2 ранга В.Кобзарь мне понравился, он показал себя как высокопрофессиональный специалист-подводник. Экипаж продемонстрировал хорошую морскую выучку. О командире многие хранят добрую память как о грамотном, трудолюбивом и волевом офицере, твердо державшем в руках бразды правления кораблем и экипажем.
      На контрольном выходе у меня установились доверительно-товарищеские отношения с Кобзарем. В самом деле, легко и приятно ставить хорошую оценку, когда корабль чист, экипаж дело знает, а офицеры хорошо подготовлены (в том числе, и по моему узкому профилю - проверка знания вероятного противника и его тактических приемов).
      Завершив послеремонтную подготовку, подводная лодка ушла на Камчатку, там она приступила к выполнению задач…
      На этом обрываю свой рассказ. Продолжу его сразу же, как только Вы подтвердите получение этого письма телеграммой. Мой абонентский ящик №…
      Разумеется, я сразу же отбил телеграмму в Кишинев и в ожидании следующего письма стал обзванивать знакомых моряков, которые могли хоть что-то знать о злосчастной подлодке. Прежде всего, связался с контр-адмиралом запаса Виктором Ананьевичем Дыгало, бывшим командиром той самой дивизии, куда входила К-129. Мы встретились.
      - Мне трудно об этом говорить… За всю мою тридцатилетнюю службу я не переживал ничего более горестного… Да, я отправлял К-129 в тот последний роковой для нее поход. Я не хотел этого и убеждал начальство, чтобы вместо нее отправили другой корабль.
      30 ноября 1967 года подводная лодка капитана 2 ранга Кобзаря вернулась с боевой службы. Не прошло и двух месяцев, как лодку снова стали готовить к выходу в море. Офицеров высвистали из отпуска, люди не успели отдохнуть, механизмы, измотанные суровым плаванием в осеннем океане, толком не отладили - и снова в поход.
      Но командир эскадры контр-адмирал Я. Криворучко слушать меня не стал. На него наседал командующий подводными силами ТОФ вице-адмирал Г. К. Васильев. Георгий Константинович, как старый подводник с фронтовым еще опытом, не мог не сознавать всей авантюрности такого выпихивания корабля в зимний океан. Но на него давил комфлота адмирал Амелько, а на того - главнокомандующий ВМФ:
      выйти в океан не позднее 24 февраля. Шло очередное обострение международной обстановки, и Брежнев пытался грозить американцам отнюдь не ботинком с трибуны ООН. Он требовал от флота быть готовым к войне.
      Вот такая роковая цепочка. Нас и без того лихорадило:
      в условиях камчатской отдаленности очень сложно организовать нормальную боевую службу со своевременным ремонтом кораблей, с плановым отдыхом экипажей. Чуть что - и сразу ссылка на высшие интересы государства. Сами же помните то время:"Надо, Федя!" И хоть умри, а сделай. Все от сталинской установки шло - любой ценой! Вот и расплачивались жизнями…
      Надо еще вот что сказать. Атомный флот только-только вставал на ноги, и потому флотоводцы по указанию Брежнева, стремясь к господству в Мировом океане, выжимали из «дизелей» все, что могли.
      Наверное, вы думаете, что я пытаюсь переложить свою ответственность на плечи начальства. Нет, все, что мне полагалось, я получил сполна, а вот вы, пытаясь понять, кто виноват в гибели подводной лодки, должны учитывать все обстоятельства этой трагедии. Все!
      Но ведь всех-то мы и не знаем. Не знаем до сих, что произошло на самой лодке. Капитан 2 ранга Кобзарь был толковым командиром. Но порой любая мелочь становится в море роковой.
      Выходили они 24 февраля 1968 года. Кстати и «Комсомолец» тоже отправился в свой последний поход 24 февраля. Может, день такой несчастливый?
      Настроение у многих было подавленное. Кто-то бросил на прощание: «Уходим навсегда».
      Вобщем, вышли они из бухты, название котолрой в переводе с французского означает "могила". Спустились на юг до сороковой параллели и двинулись вдоль нее на запад.
      На двенадцатые сутки у них что-то случилось. 8 марта Кобзарь на связь не вышел. По гарнизону сразу же пошел слух. Жены сбежались к штабу. Я успокаивал их и день, и другой, и третий… Много врал. Они верили, потому что хотели верить, но сердце-то подсказывало им точнее всякой аппаратуры - беда.
      …Жена Кобзаря так и не вышла замуж. Все ждет… А экипаж дружный был. Они даже что-то вроде гимна своего под гитару пели:
      Недолго нам огни мигали,
      Их затянул ночной туман.
      Дремали чайки, сопки спали,
      Когда мы вышли в океан…
      Голос у Дыгало задрожал, глаза повлажнели, но он все же досказал песню до конца:
      …И чайки сразу не поверят,
      Когда в предутренний туман,
      Всплывем с мечтой увидеть берег,
      Подмяв под корпус океан.
      А вот получилось, что океан подмял их под себя. Глубины в той впадине аж за пять километров…
      И он замолчал, крепко сцепив пальцы.
      Дозвонился я и еще до одного моряка - капитана 1 ранга в отставке Николая Владимировича Затеева(тогда он еще был жив). Затеев бывший северянин, командовал первым советским атомным подводным ракетоносцем К-19. В тот год, когда бесследно исчезла К-129, он служил в Москве оперативным дежурным Центрального командного пункта ВМФ СССР (ЦКП). Разговор наш шел за чашечкой кофе в писательском доме на Герцена.
      - Не знаю, что с ними могло приключиться. По боевой подготовке к экипажу никаких претензий не было. Они только что вернулись из морей, отработались как надо, сплавались. Что я могу предположить?
      Во все времена мерилом командирского мастерства была прежде всего скрытность плавания. Без нее никакие другие задачи подводного корабля - невыполнимы. Для дизелистов проблемой проблем была скрытная зарядка аккумуляторной батареи. Чаще всего для этой цели лодки всплывают ночью и молотят до рассвета дизелями. Но темнота помогала лишь в дорадиолокационную эпоху. Поэтому пошли на такое ухищрение - плавать в приповерхностном слое, выставив над водой шахту РДП…
      Режим РДП - работа дизеля под водой - самый опасный для подводного корабля…
      Да, я хорошо помню, какое напряжение воцарялось в центральном посту, когда под РДП становилась наша подводная лодка. Чаще всего командир выбирал для этого штилевое море.
      - Боевая тревога! По местам стоять! Под РДП становиться! Из обтекателя рубки выдвигалась вверх широкая труба воздухозаборника с навершием в виде рыцарского шлема. Она вспарывает штилевую гладь моря, открываются захлопни, и дизели жадно всасывают морской озон. Кроме шахты РДП над водой торчат, точнее, режут ее выдвижные антенны и оба перископа - зенитный и командирский. Все офицеры, включая и доктора, посменно наблюдают в перископы за морем и небом. На акустиков надежда плохая - грохот дизелей забивает гидрофоны…
      Я извинился перед Затеевым за то, что отвлекся, и он продолжил свой рассказ:
      - Сколько лодок погибло из-за этого РДП! То полавковый клапан обмерзнет, вовремя не сработает. То волной накроет, лодка провалится, трюмные зевнут шахту перекрыть… Бывало, когда шахта из-за дефицита на металл, из которого ее следовало делать, сама переламывалась. Нечто подобное, я думаю, произошло и с К-129-й. Экипаж устал, потерял бдительность. А плавать под РДП в зимнем океане - не еж чихнул.
      От Кобзаря же требовалась полная скрытность. Шли с баллистическими ракетами, ядерным боезапасом. Возможно, шел под РДП даже тогда, когда и волну развело… Не буду гадать. Я в то время дежурил по ЦКП ВМФ. Хорошо помню, как все закрутились, когда Кобзарь не вышел на связь. С 12 марта начался массированный поиск. Разведывательную авицию перебросили даже с Севера и Балтики. Долго искали… Потом американцы подключились. Они первыми обнаружили масляное пятно размером десять на две мили. Навели наше гидрографическое судно. Гидрограф собрал с пленки граммов 50 топлива. Анализ показал - наш соляр. Потом поднялся шторм, и пятно разнесло…
      Тут еще вот какая накладка вышла. В штабе дивизии не оказалось заверенного списка членов экипажа К-129. Выходили второпях да еще с приписным личным составом - матросами-учениками… Не успели оформить. А без этого документа кадровики не выдают родственникам справки о гибели, без них пенсию не назначают… Долго мурыжили. Это со сталинских времен повелось. В начале пятидесятых пропала в Татарском проливе без вести «щука». Сталин сомнение высказал - а вдруг они к супостату уплыли? Кадровики время выжидали. Тоже ни пенсий, ни пособий не назначали…»
      С огромным нетерпением дождался я второго письма из Кишинева. "…Ко второму, основному этапу этой печальной истории, - писал А. Сунгариев, - я служил в штабе Тихоокеанского флота в должности заместителя начальника разведки. Шел 1974 год. Мой непосредственный начальник капитан 1 ранга, а с 1975 года - контр-адмирал В. Домбровский (ныне - покойный) отличался кипучей жизнерадостностью и совсем не стремился взваливать на себя бремя служебной ответственности, а посему охотно предоставлял мне управление конгломератом подчиненных частей, кораблей, отделов. В силу этого, так уж получилось, «фирмой» в основном заправлял я, и стоял «не ковре» перед командованием флота тоже я. Мой же начальник в предвидении всякого рода коллизий убывал в части и, как правило, являлся пред светлые очи командования при выигрышных докладах, когда «фирма» была на высоте.
      Такова была специфика службы, таков установившийся порядок. Я не собираюсь изливать какие-либо обиды и утверждать, какой я был хороший и какие плохие начальники. Нет. Просто у меня были развязаны руки, а принимать синяки и шишки всяк из нас в то время поднаторел.
      Упоминаю об этом не ради суесловия. Просто подобная система дела мне возможность строить многое, как бывшему специалисту-подводнику, специалисту по подводным средам, по своему пониманию проблем и своему разумению способов их решения. В те времена эта «фирма» не имела понятия о том, что творится ниже поверхности океана, что там делает всемогущий вероятный противник. И мной было создано новое направление: анализ развития подводных систем и выявление деятельности иностранных ВМС под водой на" нашем театре.
      Сколоченная не без моей инициативы «команда гениев поневоле» (офицеры В. Мигин, В. Соловьев, Л. Нейштадт, К. Чудин и другие) вначале стонала под прессом новых заданий, жаловалась по всем каналам на перегруз - работали и по субботам и по воское-сеньям. Но постепенно мы втянулись в дело, вошли во вкус работы и на основе анализа начали выдавать такие «перлы», от которых начальство время от времени бросало в дрожь и по штабам снизу вверх шел сильный «шорох».
      На просторы океана вместе с дизельным вышел и наш атомный подводный флот первого поколения: поэтому особо остро стал вопрос обеспечения скрытности подводных лодок в дальних зонах, а главный вероятный противник весьма озаботился проблемой своевременного обнаружения развертывающихся подводных лодок, непрерывного за ними слежения в готовности в случае начала военных действий к немедленному их уничтожению.
      Это соревнование флотов под водой особенно остро протекало в семидесятые годы, и только теперь оно приняло несколько иные формы. Соперничество же в развитии ударных и оборонительных систем флотов, в том числе и подводных, оперативного использования и тактики действий сил не прекращается и поныне.
      Простите за пространное отступление. Но оно необходимо, чтобы пояснить, почему и история с гибелью К-129 тесно вплелась, говоря современным языком, в «пакет проблем» и событий «холодной войны».
      Как было установлено в последствии, советская подводная лодка на маршруте перехода в район выполнения задачи была протаранена следившей за ней атомной подводной лодкой "Суордфиш" США (тип "Скейт").
      До момента столкновения наша подлодка шла под РДП (работа дизеля под водой) и из-за шума дизеля была глуха, как «ревущая корова» (терминология американских противолодочников).
      Следует упомянуть, что длительные «скрытные» переходы под РДП подводных лодок тех лет считались определенным мерилом тактического искусства подводников-дизелистов, а в некоторых соединениях помимо поощрительной оценки командования принимало формы своеобразной морской лихости. Этому способствовали и действовавшие в те времена тактические наставления, отсталость тактики нашего ВМФ по сравнению с развитием противолодочных систем ВМС США.
      Погибшая подводная лодка, по свидетельству командиров и механиков-подводников, не числилась в отстающих и отличалась искусством плавания под РДП в штормовых условиях.
      Столкновение произошло вечером 8 марта 1968 года (пятница) близ поворотной точки маршрута в координатах Ш-40°00' сев Д-180°00'; фактически - в координатах Ш-40°06' сев. Д-179°57' зап. Глубина в районе 6500 метров, удаление от побережья Камчатки - около 1230 миль.
      Впоследствии эта точка в документах флота стала фигурировать как точка «К». Предположительно, при слежении за нашей лодкой атомарина США активно маневрировала со сменой бортов и подныриванием под объект слежения на критически малых дистанциях.
      Не исключено, что столкновение произошло в результате поворота нашей подводной лодки на новый курс маршрута, своевременно не замеченного командиром «Суордфиша», когда наша лодка подставила борт. Американская ПЛА непреднамеренно ударила верхней частью своей рубки в днищевую часть центрального поста нашей подводной лодки. К-129 с затопленным центральным отсеком пошла на дно. (Есть и другие версии гибели К-129. - Прим. авт.)
      Мы получили косвенные данные, что с экипажа «Суордфиш» была взята подписка о строгом соблюдении тайны аварии.
      Впоследствии, когда тайное стало явным, представители главного командования Тихоокеанского флота США, выступая на брифингах, упорно отрицали факт столкновения и удара атомной подводной лодки в корпус нашей подводной лодки. Они заявляли, что время и место гибели нашей подводной лодки выявлены БШПС дальнего обнаружения «Цезарь» по характерному шуму поступления воды и разлома корпуса лодки при ее провале на глубину.
      Таким образом, проявились три характерных аспекта в позиции командования Тихоокеанским флотом США:
      - намеренно скрыть факт и выгородить командира «Суордфиша», которого специалисты и пресса могли обвинить в неоправданной лихости и безграмотности маневрирования. Мотив защиты чести мундира;
      - опасение международного обвинения командования ВМС США в преднамеренном уничтожении советской подводной лодки, что могло привести к резкому обострению военно-политической обстановки. (Вспомните сходную историю с уничтожением южнокорейского самолета «Боинг» над Сахалином, когда общественное мнение во многих западных странах было взвинчено до истерии.). Наконец, своеобразная реклама технических возможностей подсистемы БШПС "Цезарь".
      На этом пока прервусь. Печатаю я сам, а одним пальцем много не надолбишь».
      Очередного письма из Кишинева, несмотря на двоекратное подтверждение о получении предыдущего послания, я так и не дождался. Вместо него пришла почтовая открытка с московским штемпелем.
      "Н.А.! Дела сердечные привели в кардиологию госпиталя имени Бурденко. Если Вы в Москве и у вас есть желание дослушать конец истории, приезжайте. 18 отделение, 5-ая палата. Ваш А.Т.С."
      В тот же день, несмотря на неприемные часы, я добился встречи с Сунгариевым. Пожилой коренастый человек в коричневой госпитальной пижаме увел меня в тихий уголок холла, и я достал блокнот. Несколько слов о моем рассказчике. Родился он в крестьянской семье под Курском. В 50-ых годах окончил высшее военно-морское училище. Командовал дизельными подводными лодками различных проектов на Тихом океане.
      Пережил все перипетии Карибского кризиса, находясь в море на боевой службе. В общем, прежде чем перейти на штабную работу, и поплавал, и повидал, и понатерпелся…
      - Итак, в июле 1974 года, - начал свой рассказ Сунгариев, - на одном из утренних докладов по обстановке на театре, я обратил внимание на появление в центре северной части Тихого океана специального судна «Гломар Челленджер» американской фирмы «Гломар», имеющей международный статус.
      Я обратил внимание на то, что район действий судна "Гломер Челленджер" совпадает с центром района поиска подводной лодки К-129.
      Главная же причина моей настороженности заключалась в том, что фирма «Гломар» использовала свои суда (их было зарегистрировано 9 единиц) для исследования шельфов и бурения морского дна на прибрежных материковых склонах с глубинами порядка 200 метров. Суда с фирменной маркой «Гломар» ранее отмечались в районе Большого Барьерного рифа (Австралия), у побережья Филиппин, но никогда - в глубоководных районах океана.
      Согласно рекламе суда фирмы «Гломар» специализировались на глубоком бурении донных грунтов в целях достижения жидкой магмы и изучения возможностей извлечения редких элементов. Совсем как в «Гиперболоиде инженера Гарина» у Алексея Толстого. Но это - реклама, она на совести дельцов-технократов. Мы знали одно: технические возможности специализированных судов фирмы «Гломар» ограничивались зонами шельфов.
      Что же могло делать такое судно среди океана, где глубины свыше 6 километров? Между тем судно устойчиво отмечалось в ограниченном районе открытого океана.
      Мои подозрения Домбровский оценил весьма однозначно:
      «Нечего создавать проблему, когда начальство не ставит задачу. Хватает своих забот».
      Мне оставалось либо махнуть на все рукой, либо действовать в одиночку на свой страх и риск. Для начала надо было обрести документальное обоснование. Я обратился к заместителю начальника штаба флота Л.У. Шашенкову:
      - Лев Уварович. Когда затонула лодка Кобзаря, кажется вы руководили действиями поисковых сил с позиций КП флота?
      - Ну да, конечно. Я руководил…
      -- Где же отчетные материалы?
      - Эх-ма! Нашел, что спрашивать! Столько лет прошло. В архиве, конечно.
      - Лев Уварович! Очень прошу. Прикажите отыскать эти материалы.
      -- Хорошо, если не сожгли…
      Я понимал: только дружеские отношения помогут мне заполучить эти документы.
      Через несколько дней архивная папка ждала меня на КП флота. Развернув карты, я сразу понял: центр района поиска 129-й и центр района действий «Гломара» - один и тот же. Однако к тому времени «Гломар Челленджер» покинул район и ушел в Штаты.
      Пришла медсестра, и контр-адмирал Сунгариев - аналитик с горящими глазами - снова превратился в пациента, облаченного в мешковатую пижаму с отложным белым воротником. Его увели на процедуры…
      Второй нашей встрече, увы, не суждено было состояться. В регистратуре госпиталя мне сообщили, что больной Сунгариев переведен в палату интенсивной терапии и доступ к нему запрещен. Такой поворот событий удручал и Анатолия Тимофеевича не меньше, если не большее чем меня. Однако, что для бывшего подводника госпитальные препоны?
      Утром мне позвонила медсестра из кардиологии и передала просьбу Сунгариева принести ему портативный диктофон. Через два дня, вставив компакткассету в свой магнитофон, я слушал глуховатый прерывистый голос:
      - А батарейка-то слабовата. Боюсь - не хватит. В следующий раз принесите свежую… Ну, так вот. Прошло примерно два с половиной месяца. Службы, следящие за морской обстановкой докладывают: какой-то новый объект с позывными "Гломар Эксплорер" появился в интересующем нас районе.
      Я перепроверил международные справочники - такого судна фирма «Гломар» не регистрировала. Напрашивается вывод: кто-то маскируется под судно этой фирмы. И этот «кто-то» интересуется районом гибели нашей подводной лодки. Но… глубина! Кто, как и каким способом может обследовать то, что лежит на такой чудовищной глубине, оставалось совершенно непонятным. Мной и моими офицерами была подготовлена частная карта района и краткая докладная записка: имеются требующие дополнительного подтверждения данные о том, что спецслужбы США изучают район вероятного нахождения нашей затонувшей подводной лодки и неустановленный объект с позывными «Гломар Эксплорер» выполняет какое-то целевое задание.
      Своим докладом я сломал скепсис своего шефа. Забрав с собой группу «гениев-аналитиков», мы, как цыгане, шумною толпой вторглись в кабинет командующего флотом. Вот, товарищ командующий, такой сюрпризик!
      Комфлота адмирал Н.И. Смирнов быстро вник в суть дела и пришел в возбужденное состояние:
      - Немедленно готовьте корабль! Нет, два корабля! Посадить специалистов, начинить аппаратурой какой надо и в кратчайший срок направить в район! Выявить объект, вскрыть характер его деятельности и намерения!…
      Если б мой дражайший шеф мог предвидеть, к каким последствиям приведет этот первый докладик!
      Приказать легко. А как выполнить?
      Можно подумать, что в нашем распоряжении было по меньшей мере полсотни стоящих под парами кораблей. Послать на внеплановую задачу, да еще два корабля, - это значит сломать весь годовой план использования кораблей. Ведь хитрый комфлота дополнительно ни одного корабля не дал!…
      По выходе из смирновского кабинета начальник смотрел на меня уже зверем: на кой черт мне твоя инициатива?! Лезет со своими идиотскими идеями… Но… Приказ есть приказ, даже если ты напросился на него сам.
      Через несколько дней в район точки "К" вышел наш самый быстроходный корабль с солидной дальностью плавания. Соблюдая полное радиомолчание, корабль прибыл в район через неделю. Прибыл и обнаружил в районе судно совершенно непонятной конструкции. Даже не судно, а плавучую «платформу» размером чуть ли не с футбольное поле. Посредине - ажурные фермы, похожие на нефтяные вышки. Стеллажи труб. На палубе снуют гражданские лица. На появление нашего корабля американцы не реагируют. Якорных цепей и швартовых бочек не видно, тем не менее судно удерживается на месте. Погода свежая. Каких-либо работ «платформа» не производит.
      Вот и вся информация.
      Прошло трое суток. Судно "Гломар Эксплорер" покинуло район и легло курсом на Гавайские острова. Согласно приказанию наш корабль неотступно следовал за ним на дистанциии визуальной видимости.
      25 декабря 1974 года, а это был канун Рождества, судно «Гломар Эксплорер» приблизилось к острову Оаху и вошло в Гонолулу. Нам было ясно, что по установившейся традиции всю рождественскую неделю, с 26 декабря по 2 января, судно в море не выйдет, а экипаж будет просаживать доллары в кабаках.
      Декабрь - период штормов. Учитывая, что запасы топлива на исходе, в открытом океане дозвправлять корабль даже с наших проходящих судов - дело неимоверно трудное, приняли решение отозвать корабль во Владивосток. Отозвать - это в условиях Тихоокеанского театра означает трехнедельный переход в условиях непрерывных штормов.
      Прошел январь. В последние его дни "Гломар Эксплорер" был снова запеленгован в исходном районе.
      Мы - к командующему: нужен крупный боевой корабль для слежения и, если станет необходимым, для помеховых действий.
      Командующий посмотрел на нас как на несерьезных юнцов и отрезал:
      - Кораблей нет и не будет. Решайте задачу собственными средствами.
      Мы понимали: послать большой боевой корабль в центр океана в условиях непрерывных штормов, послать даже в сопровождении танкера - флоту не по карману.
      Начали выкручиваться собственными средствами. Точнее - «ловить» ситуацию. Если мне не изменяет память, в начале марта 1975 года в южной части океана были развернуты корабли ТОГЭ - 5 (Тихоокеанской гидрографической экспедиции) для обеспечения полетов космонавтов.
      Корабли КИК (корабельно-измерительные комплексы) - это не скорлупки, а махины по 8-12 тысяч тонн с соответствующей начинкой и мореходными качествами. Но главное - они могли использоваться только по плану Космического центра в Москве. Следовательно, рассчитывать на их использование мы могли только «попутно», после выполнения поставленной центром задачи.
      Один из таких кораблей КИК «Чажма» (командир - капитан 1 ранга Краснов) был «уловлен» нами при возвращении из района южнее Гавайев на Камчатку. Ему-то за подписью начальника штаба флота мы и подсунули задачу: довернуть в район с центром… Обнаружить "Эксплорер", вести слежение, выявлять характер деятельности, обратив особое внимание на возможные признаки судоподъемных работ. Я далек от мысли, что командир КИК «Чажма» пришел в восторг от такой задачи, да еще в конце изнурительного плавания. Но тем не менее распоряжение выполнил.
      Прибыл в район. Обнаружил. Начал слежение. Совершенно непонятное, невиданное ранее плавучее сооружение. Похоже на морскую платформу, вроде тех, что на бакинских Нефтяных Камнях. Чем занимается, абсолютно непонятно. Какими-то устройствами, похожими на механических роботов, поднимает со стеллажей разноцветные трубы длиной примерно по 25 метров каждая, навинчивает и гонит вниз. В течение светлого времени суток прогнал вниз скрутку из 60 труб (то есть на полтора километра), потом начал их подъем и развинчивание. И так далее. Волнение океана 6-7 баллов.
      Не удовлетворившись донесениями подобного характера, я по ночам, когда на КП флота наступало относительное затишье и связь была разгружена, приходил к связистам и вызывал на телетайп командира КИК, по крохам выуживал из него информацию.
      - Командир, ты помнишь Кобзаря?
      - Конечно, помню.
      - Пожалуйста, поищи признаки того, что они его или поднимают или собираются поднимать.
      - Убей меня Бог, не могу найти ничего подобного! Все признаки за то, что нефть ищут.
      И так далее, и в том же духе. Прошла неделя. Командир доложил: запасы на пределе. Скрепя сердце, понес на подпись начальнику штаба флота распоряжение: "Командиру КИК "Чажма". Следовать в базу."
      Прошло еще полмесяца. Удалось выбить у командования флотом океанский спасательный буксир МБ-136. Посадили глазастых парней. Но по сравнению с предыдущими кораблями, это, конечно, слезы. Бинокль, записная книжка. Талмуд, по которому закодировать простое сообщение капитану (гражданскому лицу), - семь потов пролить.
      Пришел. Обнаружил. Начал наблюдение. Ничего нового. Через десять суток МБ-136 взмолился: запасов в обрез на переход до Петропавловска.
      В апреле- мае мы наловчились посылать в район действий "Эксплорера" самолеты дальней разведавиации (по американской классификации "медведей").
      Господствующая облачность - 10 баллов. Прилетят «на укол», «мазнут» радаром по горизонту и - на аэродром.
      «Обнаружена крупная засветка. Координаты совпадают. Возвращаемся на базу». Большего от них не потребуешь. С трудом добились двух-трех парных вылетов.
      В мае пошли на поклон к начальнику Дальневосточного пароходства товарищу Бянкину:
      «Товарищ начальник. Помогите. У вас на линии Лос-Анджелес - Иокогама контейнеровозы. Нельзя ли «довернуть»?»
      Всякий начальник - чем крупнее, тем больше любит почет и нижайшие просьбы. Тем более вроде бы ради государственных интересов. Идет радиограмма в океан: "Капитану. Пройти через точку Ш… Д… Обнаружение такого-то объекта донести. Начальник пароходства."
      Контейнеровоз - штука валютная. Каждая миля маршрута - на хозрасчете, каждый лишний час перехода - в копеечку. Довернуть - еще куда ни шло. Все-таки приказывает начальник пароходства. А уж остановиться, вести слежение - извините.
      Пройдет через район, даст донесение: «Прошел точку. Обнаружил крупный объект. Следую по маршруту». И вся любовь.
      В июле я, оставаясь за начальника (на военном языке это называется «врио»), не выдержал и попросил у командующего флотом время для специального доклада.
      - Товарищ командующий. По всем накопленным признакам, судно «Гломар Эксплорер» завершает подготовительный цикл работ к подъему подводной лодки К-129. Как будут поднимать, мне неясно. Но будут. Характерный признак: изменился характер радиосвязи - ранее "Эксплорер" работал в радиосети фирмы, сейчас перешел на скрытые каналы.
      - - Дайте корабль!
      - Лишних кораблей у меня нет, - отрезал командующий. - Вон в районе атолла Скваджанами действует корабль… Вот и добивайтесь у Москвы переразвернуть его в район работ «Эксплорера».
      Какими соображениями руководствовался комфлотом в этот период, мне неясно, возможно, учитывал скептическое отношение Главного штаба ВМФ, ко «всей этой сказке», возможно, просто приберегал корабли, действуя по старому устоявшемуся принципу "пусть решает задачу "хозспособом".
      В то же время (это стало известно позднее) в сейфе командующего лежала одна очень интересная бумажка.
      Неделей ранее в Вашингтоне под дверь советского посольства некто подсунул записку: «Некоторые спецслужбы принимают меры к подъему советской подводной лодки, затонувшей в Тихом океане. Доброжелатель».
      Содержание этой записки посол СССР в США А.Ф. Добрынин шифром передал в Москву в МИД, а оттуда копия попала на стол Главкому ВМФ - С.Г. Горшкову, а копия копии - в сейф командующего ТОФ.
      Вот он, командующий, и наблюдал, как одно из управлений флота само нащупало проблему и пытается собственными зубами разгрызть орешек. А орешек не по зубам. Такое в его натуре было: заставить людей «гнуть хрип» до седьмого пота и, поскольку Москва задач не ставит, иметь руки свободными.
      Получив отказ командующего, я пораскинул умишком и решил идти ва-банк: дал донесение-запрос начальнику своей службы в ГШ ВМФ. "Начальнику… Анализ деятельности спецсудна США "Гломар Эксплорер" в районе точки Ш… Д… дает основание полагать, что ВМС США завершают подготовку и в ближайшие сроки могут предпринять подъем со дна океана подводной лодки - К-129, затонувшей в 1968 году. В северной части Тихого океана кораблей ТОФ нет, флот выделить силы для слежения не может.
      В настоящее время в районе атолла Скваджанами выполняет поставленные вышестоящим командованием задачи корабль… Прошу разрешения в период с… по… переразвернуть корабль в район действий судна "Гломар Эксплорер" с задачами…
      Врио начальника… Сунгариев».
      Через два дня пришел ответ: «Врио начальника… Обращаю ваше внимание на более качественное выполнение плановых задач».
      В переводе с бюрократического языка означало: "Не лезьте со своими глупостями. Лучше решайте повседневные задачи"
      Предметный урок был усвоен.
      А что, в самом деле мне больше всех надо? Своих насущных проблем по горло…
      Прошло еще пол месяца. И вдруг… Сенсационный взрыв в зарубежной прессе:"ЦРУ США поднято со дна Тихого океана затонувшая советская подводная лодка".
      По-видимому, на рубеже 60-70-х годов ЦРУ США задалось практически решением проблемы - проникнуть в святая святых Вооруженных Сил, и в первую очередь ВМФ СССР, в шифрованную радиосвязь. На нашем жаргоне - «расколоть» шифры радиообмена, в частности в направлении «берег - подводные лодки».
      Гибель советской подводной лодки соблазнила скорым решением этой весьма непростой задачи. Возникла теоретически реальная идея: поднять лодку со дна океана, достать шифры и «прочитать» весь накопленный радиоперехват того периода. "Ну и что? - Возразят неспециалисты, - подводная лодка затонула семь лет назад. Пусть пережевывают устаревший радиоперехват, не так уж и страшно. Ведь документы
      меняются чуть ли не каждый год».
      Но американцы - народ практичный, из-за устаревшей переписки вряд ли пошли бы на сколь-нибудь значительные затраты. Суть задачи состояла в том, чтобы, найдя ключевые основы разработки шифров конца 60-ых годов и сопоставив их с данными радиоперехвата 70-ых годов, с помощью логических ЭВМ "найти закон" или, если хотите, систему выработки новых шифров.
      Немаловажно, конечно, было и прочитать радиоперехват «берег-подводная лодка» времен 60-х годов, но главное - найти ключ к декодированию текущего радиоперехвата, то есть середины 70-х годов.
      Что достигает с решением этой задачи соперник, понятно и ребенку. Ну и помимо всего прочего для спецслужб было небезынтересно поднять образцы нашего спецоружия, изучить его технологию и боевые характеристики. Вот так в ЦРУ ли, в Пентагоне ли возникла идея скрытного подъема советской подводной лодки со дна океана. Умные головы разработали детальную операцию и назвали они ее "Дженифер". Операция носила глубоко секретный характер. Во всяком случае, ознакомлены в полном объеме с замыслом и практической реализацией плана были лишь три высокопоставленных лица:
      Ричард Никсон, тогдашний президент США
      Уильям Колби, директор ЦРУ;
      Говард Хьюз, миллиардер, финансировавший операцию.
      По-видимому, уже в конце 60-х годов район гибели подводной лодки ТОФ был обследован глубоководным батискафом «Триест-2». Океанавты обнаружили подводную лодку, уточнили ее координаты, положение на грунте и внешнее состояние. То, что Это удалось сделать так быстро, косвенно подтверждает факт гибели подводной лодки от удара, а не от собственного провала за предельную глубину.
      Если бы звук разлома корпуса подводной лодки и шум ворвавшейся воды был зафиксирован, классифицирован и пропеленгован только донными датчиками системы «Цезарь» (а ближайшие из них находились на удалении около 600 миль), то с учетом разрешающей способности базы пеленгования даже в один градус круг вероятного нахождения объекта имел бы диаметр не менее 30 миль. Здесь приняты за основу явно завышенные технические возможности донных БШПС, в действительности они хуже. По-видимому, задача визуального «прожекторного» обследования глубоководным батискафом столь обширного района (площадью свыше 300 квадратных миль) крайне затруднительна.
      Факт же столкновения, пролома корпусаК-129-й следящей подводной лодкой позволяет знать место гибели с точностью примерно до 1 - 3 миль.
      Только при таких условиях экипаж батискафа «Триест-2» мог выполнить свою задачу - дать предельно точные координаты лежащей на грунте лодки, определить ее истинное положение, осмотреть корпус.
      Цель нахождения в районе гибели подводной лодки первого судна «Гломар Челленджер» мне неясна. Видимо, оно обеспечивало маскировку будущей операции под программу фирмы «Гломар». По нашей терминологии - «игра втемную».
      Чтобы поднять корпус подводной лодки с фантастической глубины, технические исполнители операции "Дженифер" сконструировали специальное судно "Гломар Эксплорер". Отдельные конструкции судна изготавливались разными судостроительными верфями и заводами в разных местах страны как на Тихоокеанском, так и Атлантическом побережьях. Примечателен факт, что даже при окончательной сборке инженеры-судостроители не смогли догадаться о назначении столь странного судна.
      Судно «Гломар Эксплорер» представляло собой плавучую прямоугольную платформу водоизмещением свыше 36 000 тонн. Основными элементами судна были:
      - четыре подруливающих двигателя по углам платформы с автоматическим дистанционным управлением, которое осуществлялось с помощью с автокоординатора, использующего спутниковую систему точного определения места "Транзит-С". Это обеспечивало возможность беспоисковой установки судна над донным объектом и непрерывного удержания места судна над ним с точностью десяти сантиметров в условиях волнения до семи баллов.
      - «колодец» в средней части судна с ажурной конструкцией, а также набор навинчиваемых труб. Их соединение осуществлялось механическими роботами; через этот «колодец» и шло опускание труб до дна. При этом они несли различные индикаторы, а на заключительном этапе операции и захватывающие корпус подводной лодки устройства - гигантские «клещи»;
      - набор индикаторов (магнитных, радиоактивных и телевизионных датчиков) для обследования корпуса затонувшей подводной лодки.
      Никаких мертвых якорей и другого рейдового оборудования для судоподъемных работ "Эксплореру" не требовалось.
      Итак, «Эксплорер» выполнил первый этап подготовительных мероприятий в период с октября 1974 по март 1975 года. Возможно, работы затянулись из-за периодического нахождения в районе наших следящих судов.
      Для выполнения основного этапа - судоподъема - было изготовлено второе судно - док-камера. Самоходный док-камера имел шлюзовые устройства для погружения, автоматические стопорные устройства для крепления при подвсплытии под днище «Эксплорера», собственное раздвигающееся днище. На ложе днища находились специальные гигантские «клещи», изготовленные по форме корпуса затонувшей советской подводной лодки.
      На завершающем этапе операции гидравлические "клещи", соединенные с навинчивающимся столбом труб, захватили корпус затонувшей лодки, сжали его и начали подъем к днищу док-камеры.
      Все это было выполнено, наиболее вероятно, в июле 1975 года при отсутствии в районе точки «К» наших кораблей и судов.
      Однако в ходе подъема подводной лодки случилось непредвиденное; корпус субмарины разломился по линии трещины в районе кормовой части центрального отсека. Носовая часть (первый, второй и часть третьего отсека) осталась в обжиме "клещей", а кормовая вновь опустилась на грунт.
      Но, предполагая, что главная цель - захват второго, командирского отсека, в котором находятся радиорубка и шифр-пост, - достигнута, «Эксплорер» вместе с док-камерой покинул район и направился в район Гонолулу (Гавайские острова). В последующем Планировалось поднять и кормовую часть с четвертым - ракетным - отсеком.
      В районе Гонолулу, в закрытом для плавания судов полигоне с глубинами до 40 метров, док-камера была освобождена из-под днища «Эксплорера», легла на грунт, и за работу взялись обычные водолазы и боевые пловцы. Из второго отсека они достали документы: боевые пакеты, инструкции по радиосвязи и т.п. Были также извлечены и тела погибших подводников. Численный подсчет показал, что в момент катастрофы в первом и втором отсеках находился почти весь свободный от вахты личный состав. То есть две боевых смены. А это могло быть только в двух случаях: менее вероятном - общекорабельном собрании, более вероятном - при демонстрации кинофильма. Следует учесть, что столкновение подводных лодок произошло вечером в пятницу. Подводной лодкой, следовавшей под РДП, управляла одна боевая смена, по готовности № 2 - подводная.
      Среди извлеченных тел оказался один офицер. Скорее всего, он был командиром БЧ-3 (минно-торпедной боевой части). Он лежал на подвесной койке, прижав локтем эксплуатационный журнал торпед с ядерными зарядными отделениями. Все погибшие оказались совершенно нетронутые тленом. По выражению одного из участников работ, "все они выглядели только что уснувшими." Американцы смогли даже определить возраст, национальность, степень физического развития и другие индивидуальные черты подводников.
      Поднятые члены экипажа нашей подлодки были перезахоронены в море представителями ВМС США по ритуалу, принятому в советском ВМФ с исполнением Гимна Советского Союза. Погребение заснято на цветную кинопленку, которая осела в анналах ЦРУ.
      Завершив уникальную операцию, «Эксплорер" вместе с док-камерой ушел с Гавайских островов в район Сан-Франциско, где стал на отстой в строго охраняемой запретной зоне (бухта Редвуд-Сити). Здесь американские специалисты извлекли ядерные торпеды, внимательно изучили конструктивные узлы советского ракетоносца. Некоторые из них специалисты оценили как «весьма интересные».
      Однако спецслужбы США не достигли основной цели: шифрдокументы в свои руки они так и не получили. Причина оказалась неожиданной как для американцев, так впоследствии и для нас. Американцы взяли в толк и в расчет все, кроме курьеза советской действительности. На этом, кстати говоря, и немцы горели в прошлую войну, забывая, что последнее слово всегда остается з«Его Величеством Случаем. А уж в нашей-то жизни и подавно.
      Все дело в том, что командир К-129 капитан 1 ранга В. Кобзарь был человеком высокого роста, а поскольку каюты на подводных лодках спланированы на людей весьма средних, метр пятьдесят с кепкой, то Кобзарю, как и многим другим его сотоварищам по прокрустову ложу, приходилось спать на своем диванчике скрючившись, поджав ноги. В конце концов он не выдержал и во время большого ремонта, когда лодка стояла в заводе, договорился с инженером-строителем, чтобы корпусники за «соответствующее вознаграждение» (валюта у подводников сами знаете какая - «шило»" да таранька) перенесли шифрпост в четвертый (ракетный) отсек и таким образом расширили командирскую каюту.
      Я, конечно же, разыскал этого инженера-строителя. Им оказался один из наиболее уважаемых заводчан, который к 1975 году уже ушел на пенсию. Он подтвердил факт переноса шифрпоста.
      Таким образом, спецслужбы США, решив задачу только частично, остановились перед самым главным этапом - необходимостью Подъема и кормовой части К-129.
      Однако выполнению и этого этапа помешал все тот же всемогущий случай. Далее события развивались в духе американского вестерна. Одна из гангстерских банд Лос-Анджелеса получила наводку: в Лос Анджелесе, в оффисе миллиардера Говарда Хьюза, в его сейфе есть документы, овладение которыми сулит большие деньги.
      По всем правилам бандитского искусства была разработана и в одну из темных ночек июля 1975 года была начата операция по проникновению в оффис и вскрытию таинственного сейфа. Это были мастера своего дела, оснащенные наисовременнейшей техникой, включая и лазерную.
      Но одновременно в офис проникла и соперничающая банда. У вскрытого сейфа началась яростная схватка конкурентов.
      Первыми к месту события подоспели не полиция, не спецслужба, а… репортеры. Самым проворным при этом оказался француз - репортер парижской газеты «Матэн».
      Уяснив суть дела, он помчался на пункт связи, но был перехвачен агентами ФБР: "За молчание миллион!" Но ловкий репортер выскользнул из объятий агентов и ухитрился связаться со своими боссами в Париже. "Как быть?" Молчать или "выбросить" сенсацию?" Так сказать, пришел звездный час газеты.
      Боссы прикинули: молчание - миллион, сенсация принесет как минимум шесть миллионов. Дана команда - в набор!
      В дальнейшем сенсация была подхвачена всеми ведущими агентствами и газетами с немыслимой для нас оперативностью. В оффисе же Г. Хьюза волна репортеров смела все - и охрану, и документы. Тайное стало явным в самых сокровенных подробностях. В зарубежной прессе разаразилась буря, наши же газеты хранили гробовое молчание. Ведущие телеграфные агенства ЮПИ, Ассошиэйтед Пресс и другие выбрасывали фонтаны сенсационнейшей информации и восторженных комментариев. "Эксплорер" называли "судном 21 века", опередившем эпоху по крайней мере на 50 лет и так далее…
      На основе этих материалов наша группа «гениев поневоле» провела анализ и восстановила весь ход операции «Джениффер». Материалы были скомплектованы в так называемую «Красную папку», содержание которой стало скандальной бомбой для высшего командования, сидящего в Москве.
      В то достопамятное утро, когда телетайп захлебывался от потока сообщений иностранных агентств, мне пришлось по неотложным делам сунуться в кабинет командующего флотом. Схема такова: вошел и торчишь в дверях. «Ну, что тебе?» - «Разрешите на подпись…»
      В этот момент новый командующий флотом (адмирал В.П. Маслов, ныне покойный) разговаривал по телефону с Главнокомандующим ВМФ С. Г. Горшковым. Голос Главкома в телефонной трубке и даже астматическое дыхание были слышны у двери.
      Обычно весьма сдержанный, как все обладающие огромной властью люди, главнокомандующий был взбешен и не стеснялся в выражениях:
      - Ну что, товарищ Маслов, прос… подводную лодку?!
      - Никак нет, товарищ Главнокомандующий1
      - Что значит «никак нет»?! Это я, по-вашему, прос… подводную лодку?…
      - Товарищ Главнокомандующий! Я только что принял флот… Руководствуясь старым золотым правилом: «Когда великаны дерутся, спрячься в любую щель», - я понял, что тут не до подписки документов, какие бы срочные они ни были, и потихоньку выскользнул из кабинета. Возле лифта меня догнал адъютант:
      - Вернитесь, командующий флотом вызывает!
      Я возвратился и снова замаячил в дверях. Комфлота какое-то время рассматривал меня как некую диковину и наконец спросил, повторяя все интонации главкома:
      - Ну что, прос… подводную лодку?!
      - Никак нет!
      - Что «никак нет»?! Я, что ли, прос… подводную лодку?
      - Разрешите доложить! Мы принимали все меры, неоднократно и своевременно докладывали бывшему командующему. Но нам не помогли в том, что выше наших возможностей…
      - А откуда это известно? Чем докажите?…
      -Да у нас целая папка материалов…
      - А ну, тащи все сюда!…
      Я помчался наверх, в свое управление. А там - буря! Мой шеф, милейший Виктор Александрович, видимо, уже получив свою дозу от московских начальников, выставил стенкой моих "героев-аналитиков", и окончательно вызверился, завидев меня:
      - Ты! Вечно лезешь со своими идеями! Из-за тебя одни неприятности! На хрена мне такой заместитель?! Заварил кашу, теперь сам и расхлебывай!…
      В ответ разъярился и я:
      - Прошу не орать! Заварил, сам и расхлебаю!
      В такой ситуации, сами понимаете, не до субординации.
      Пока шла эта перепалка, через надрывающиеся телефоны хлынул каскад руководящих указаний из Москвы: «Немедленно! Срочно! На доклад главкому! Представить письменно-графический материал - что сделали американцы? Что предпринимал флот? Чтобы своевременно вскрыть и не допустить! Доложить, кто непосредственно виновен». И так далее…
      Мой шеф, в сердцах выложив мне все, что он обо мне думает, схватил папку и помчался вниз к командующему флотом.
      Из Москвы же от руководства «фирмы» посыпался град уточняющих указаний: «Срок два часа! Представить графический материал на карте по фототелеграфу с приложением выписки из журнала событий - какие приказания давались, какими силами и как выполнялись, кто и что доносил… Отобразить район, маршруты и сроки переходов и действия сил сторон…»
      Началось лихорадочное вычерчивание карты обстановки, которую облепили информаторы и чертежники. Район, маршруты, хронология событий… И вот тут-то, донельзя рассвирепевший от настойчивых звонков направленцев из Москвы - "Доложить кто виноват!", я допустил стратегическую чиновничью ошибку, непростительную опытному штабисту.
      Ко мне подошел начальник службы связи подполковник Н. Ф. Уклеин и дернул за рукав:
      - Товарищ капитан 1 ранга! А помните свой последний запрос в адрес шефа? И его ответ?
      Я ему:
      - А ну, неси телеграммы сюда!
      И эти две телеграммы в красноречивом и доподлинном содержании легли на карту, выписанные тушью. Да еще вошедшие в азарт ребятки обвели их в черную рамку.
      Тушь не успела высохнуть, а из Москвы требуют: «Что вы там клопа жарите?! Немедленно материал на передачу! Главком не будет ждать!…»
      А там, на том конце линии, в лихорадочной спешке, не читая, начали выхватывать из аппарата еще сырые полосы и помчались в кабинет Главкома. Сложили полосы на столе.
      - Вот, товарищ Главнокомандующий, что тихоокеанцы докладывают…
      Мы-де в стороне, это они все… Главком, как стало потом известно, надел очки и…
      И на трое суток Москва замолчала. По всем каналам. Ни тебе запросов, ни тебе вопросов. Как в ядерной войне. Тишина.
      Спустя трое суток прибыл я по каким-то служебным делам в кабинет начальника штаба флота.
      В кабинете - группа начальников управлений, сам начальник штаба разговаривает по красному телефону. С Москвой. Положив трубку, начальник штаба долго рассматривал меня, как редкостный экспонат и наконец с известной долей иронии произнес:
      - Ну что, герой, доказал свою правоту?
      - Выходит, доказал.
      - Ну вот Москва тебе этого не простит. Понял?
      - Я это уже усвоил, товарищ адмирал…
      Этим история не закончена. Как стало известно, в достопамятный день главком ВМФ был вызван в ЦК КПСС и получил хорошую головомойку, чем и был приведен в ярость. А последняя всегда должна излиться на подчиненный аппарат. Нужны были «стрелочники».
      В дело вступил высший эшелон. Советский МИД послал США ноту: "Ваши службы тайно, в нарушение международно-правовых норм, подняли наш корабль."
      Госдепартамент США отпарировал: «А вы не объявляли о гибели своей подводной лодки. Следовательно, по нормам Международного морского права - это бросовое, ничейное имущество…»
      Тогда МИД СССР направил вторую ноту: «Вы-де нарушили покой погибших моряков, осквернили их братскую могилу…»
      Госдепартамент США: "Ничего подобного. Погибшие моряки захоронены в море по всем правилам, принятым в советском оенно-Морском Флоте. Вам направляется копия видеозаписи."
      На этом наши правоведы-международники и дипломаты замолчали. Ибо сказать было нечего. Как видно, спецслужбы США предвидели и такой вариант.
      Прошла шквальная полоса негодований, докладов и объяснений, поиска виновных. Наступил период грозных указаний из Москвы: выделить боевые корабли, направить на постоянное барражирование в район точки «К» (так официально был назван район гибели ПЛ-574), не допустить продолжения американцами работ, вплоть до бомбежки района…
      В течение примерно полугода корабли сменяли друг друга в районе точки"К". "Эксплорер" там не появлялся. Командование ВМС США, конечно, следило за действиями наших сил.
      Спустя примерно месяц после бурной свары в штаб флота прибыл генерал-лейтенант из Генерального штаба, наверное, - очень умный: на груди - два академических «поплавка». Но почему генерал-лейтенант, а не какой-нибудь моряк? Этого я так и не понял.
      Вызвали меня, ибо мой шеф наотрез отказался принимать участие во всей этой истории.
      Я по приказанию начальника штаба флота представил "красную папку" с подборкой всех накопленных материалов. Генштабист уединился в отдельном кабинете.
      Часа через четыре меня вызвал начальник штаба. Генерал-лейтенант подвинул мне "красную папку" и произнес:
      - Я внимательно изучил материалы. Я в это не верю.
      - Но это - факты! - возразил я.
      -Все равно не верю. Ибо это технически невозможно.
      - Но это - факты! - повторил я.
      "Остальное дорасскажу в следующий раз…
      Не тянет ни черта ваша машинка! Замените батарейку либо принесите адаптер. У меня тут розетка есть…"
      Объездив с полдюжины московских радиомагазинов, я достал свежие батарейки. Но когда я протянул сверточек нашей "связной" - медсестре, та лишь грустно покачала головой:
      -Опоздали вы. Сунгариева у нас уже нет.
      - А где он?
      - Вчера увезли… В паталоганатомию… Вот ваш диктофон.
      Я еще надеялся услышать его голос с той кассеты, что оставалась в аппарате. Но из динамиков шло ровное шипение - глас небытия.
      Два последних фрагмента Истории, как называл Сунгариев хронику подъема К-129, записанных в блокноте и на пленку, я перепечатал на машинке. Оставалось довольствоваться тем, что есть. В конце концов, главное сказано… Я вздрогнул, когда через месяц вытащил из почтового ящика письмо, надписанное знакомым почерком. На марке стоял кишиневский штемпель.
      Или меня разыграла медсестра, или письмо пришло с того света.
      Все оказалось проще и печальней. Конец Истории Сунгариев дописал сам, как только убедился, что "машинка не тянет". Вложил в конверт с моим адресом, но передать сестре не успел. Вместе с его госпитальными пожитками и бумагами письмо отправилось Кишинев, в уж там кто-то из родственников бросил конверт в почтовый ящик.
      Вот эти последние строки: "Выполнил ли "Эксплорер", выждав время, завершающую часть операции - подъем кормовой части затонувшей К-129, мне неизвестно. Отчасти потому, что в скором времени я ушел в другое управление. Во всяком случае, их "желтая пресса" долго писала о "подходящем моменте", о том, что надо только выждать…
      Но, по-видимому, кормовые отсеки "Эксплорер так и не поднял.
      Судя по высказываниям американских газет, операция "Дженифер" обошлась налогплательщикам США в 350 миллионов долларов.
      Расходы надо было компенсировать. С этой целью ЦРУ спланировало и скрытно выполнило еще одну акцию, поистине в духе "рыцарей плаща и кинжала".
      В XVII веке в районе юго-восточнее Калифорнии, загонул испанский парусный корабль с грузом золотых слитков. Право на поиски корабля и водолазные работы купила у властей штата, возможно и у правительства Мексики, некая американская фирма. Но пока эта фирма вела подготовительные работы, в одну из темных ночей "Эксплорер" прибыл в район и своим гигантским ковшом-захватом зачерпнул и утащил испанский галеон со всем своим содержимым. Обиженная фирма направила иск в федеральный суд США. Но ЦРУ дало понять: если хотите существовать - заберите иск.
      Вскоре после скандала с операцией "Джениффер" главные участники сошли со сцены: президент Р. Никсон потерпел фиаско в связи с уотергейтским делом, директор ЦРУ У. Колби был освобожден от должности по неустановленным причинам, а миллиардер Г. Хьюз лишился рассудка и, живший в стерильно чистых аппартаментах, умер от того, чего боялся более всего на свете - от элементарного гриппа.
      Уход же со сцены основных заинтересованных лиц на "красной стороне" Вы легко проследите сами…"
      Наверное, всю эту печальную историю можно было бы давно списать в архив "холодной войны" и "эпохи застоя", если бы не письма, написанные вдовой погибшего механика под диктовку полуслепого сына:
      "Год назад я отправил в Министерство обороны письмо с просьбой разрешить нам с мамой побывать на святом для нас берегу, откуда ушли подводники и не вернулись. Никакого ответа я не получил. Позже выяснилось, что письмо переслали в часть, где отец служил. Только, благодаря офицерам этой части наша поездка состоялась. Нас с мамой моряки приняли сердечно. Они и сегодня помнят о своих погибших товарищах.
      Корреспондентам местных газет мы подробно рассказали о тех, кто был на борту лодки, все, что знали. Я был рад, что люди хоть что-то узнают о них, что память о них сохранится, хотя бы на газетной бумаге,
      Спустя месяц после отъезда я получил газету. В статье речь шла только о судьбе мамы и два слова о том, что погиб мой отец, и ни намека на то, что вместе с ним погибли еще сто пять человек. В короткой записке корреспондент сообщал, что местная цензура материал о гибели К-129 не пропустила.
      Мне непонятно одно: ведь подводники выполняли свой воинский долг, и пусть неясна причина гибели корабля, разве можно их всех вычеркивать из нашей общей памяти?! Но ведь есть же конкретный чиновник, который-то и вычеркивает/ Кто он?
      Я уже давно собираю материалы о погибших моряках, чтобы переслать в музей части, где пока ничего нет о них. Наверное, здесь не разрешает какой-нибудь цербер местного масштаба. Но я верю, что всем этим запретам недолго жить.
      С надеждой,
      Игорь ОРЕХОВ"
 

ВЕНОК "ЖЕЛЕЗНОЙ ЛЕДИ"

      
      …Вдова капитана второго ранга, старшего помощника командира погибшей лодки Журавина, Ирина Георгиевна, живет в Москве за Речным вокзалом.
      - В последний раз мы виделись с Сашей в аэропорту Петропавловска… Я улетала во Владивосток, а он провожал меня. Через несколько суток его лодка должна была уйти в трехмесячную автономку. Он все предчувствовал. Он будто знал, что мы никогда уже больше не увидимся. Из всех провожающих он один пробился на летное поле и подбежал к самолету. Я смотрела на него сквозь стекло иллюминатора и видела слезы в его глазах. Я испугалась. Испугалась за себя. Подумала, раз так прощается, значит не долечу, самолет разобьется. А вышло все наоборот.
      Она и сейчас еще не может простить себе того страха за себя.
      - Я точно знаю, когда они погибли, - поглаживает эбонитовую модель К-129 Ирина Георгиевна. - Не 8 марта, а на сутки раньше. В тот день со мной творилось что-то странное. Я беспричинно лила слезы, меня сотрясала нервная дрожь. Состояние, близкое к истерике, хотя я всегда умею держать себя в руках, за что и прозвали «железной леди»…
      Я тогда работала в исполкоме и сразу же пошла по начальству флотилии выяснить, что случилось. Начальство прятало глаза и отделывалось общими фразами, мол, ничего страшного, все выяснится, неполадки со связью… Но сердце-то не обманешь.
      Сгинувшую в океане К-129 корабли и самолеты искали несколько недель. Единственное, что обнаружили, - огромное соляровое пятно. Взяли пробы - соляр советский, такой, каким заправляли подводные лодки.
      Конечно же, жены погибших подводников слетались со всего Союза в Петропавловск, в поселок Рыбачий, в родной гарнизон. Ждали, внимая каждой весточке из района поиска, верили и не верили в счастливый случай, в невероятное. Пели на печальных своих посиделках песню, написанную лодочным поэтом:
      И чайки сразу не поверят,
      Когда сквозь утренний туман
      Всплывет вдруг "Ка - сто двадцать девять",
      Подмяв под корпус океан.
      Но К-129 не всплывала. И женщины потихоньку стали разъезжаться. Авиабилеты с Камчатки на Большую землю всегда были в цене. Но никаких пособий семьям пропавших без вести моряков не выплачивалось. Офицеры дивизии, куда входила лодка, пустили по кругу фуражку - кто сколько сможет.
      Улетела и Ирина Георгиевна - во Владивосток, в штаб Тихоокеанского флота - искать правды и справедливости. Дело в том, что приказа по флоту о гибели подводной лодки небыло, в петропавловском ЗАГСе вдовам подводников выдали "Свидетельства о смерти" с издевательской записью - "считать умершим".
      От этой подловатой чиновной записи пошли многие житейские проблемы обезглавленных подводницких семей. Никаких льгот, никаких скидок, никакого государственного участия… Мало ли кого можно «считать умершим»?
      Многие убитые горем смирились и с этой записью, и со своей участью. Лишь Журавина мириться не стала. Писала, звонила, ходила, требовала… Записалась на прием к командующему Тихоокеанским флотом. Вышел мичман-адъютант, сказал, что готов передать суть ее просьбы адмиралу, которому некогда принимать всех подряд… Ну, она и взорвалась! Высказала мичману насчет "всех" и "подряд".
      Ушли годы на то, чтобы «умерших» моряков признали «погибшими при исполнении служебных обязанностей». Этого добилась она, Журавина.
      Ее скорбный статус «вдовы подводника» никак не вписывался в лучезарное бытие народа-строителя, устремленного к высотам коммунизма. Помнить о катастрофах и иных бедах было не ведено. А она помнила. Она ничего не хотела забывать. Таких опасались и чурались. Угодны были беспамятные.
      Я никогда не видела Сашу в таком мрачном настроении. Он даже написал завещание на вклад в сберкассе… «Мало ли что…» - сказал со вздохом. И других офицеров угнетало общее безысходное настроение: «Не вернемся». А ведь экипаж был лучшим в дивизии. И командир капитан 1 ранга Владимир Иванович Кобзарь считался опытнейшим командиром-подводником на Тихоокеанском флоте.
      О муже скажу словами его бывшего подчиненного контр-адмирала Алексина: «О нем трудно рассказывать. Его надо было видеть и знать. Это был блестящий морской офицер! Никого даже близко похожего на него я с тех пор больше уже не видел (из нескольких тысяч командиров кораблей и соединений, прошедших передо мной за 24 последних года). Тяжело, когда гибнут товарищи. Но гибель Журавина я переживал тяжелее всего. Несколько лет после этого я встречался с ним в разных ситуациях во сне и просыпался с рыданиями».
      Прошло шесть лет с того черного дня, и для Ирины Георгиевны начался новый круг хождения по мукам.
      Она узнала, что в Рыбачьем поселке (теперь город Вилючинск), в котором служили камчатские подводники, открывается памятник экипажу К-129. Никаких приглашений и извещений. Открыли втихаря, и все. Город режимный, просто так не приедешь. Да и путь не близкий - через всю Россию. Стала она снова обивать пороги, писать письма: «Дайте возможность хоть памятнику поклониться». Казенные бумаги приходили с разными канцелярскими словесами, но смысл был один - «не положено». Почему не положено? Это не укладывалось ни в голове, ни в сердце. Это и сейчас, когда ничему уже не удивляешься, поражает. Товарищи флотские политработники, инженеры человеческих душ, это же вашими руками начертаны все эти чудовищные отказы, и кому - вдове флотского офицера, погибшего при выполнении задания социалистической Родины! Не положено ей побывать у памятника мужу и разделившим с ним смерть сотоварищам?! Кто и когда такое «не положил»?!
      Чем больше она билась за очевиднейшее свое право, тем резче приходили ответы:"Вам неоднократно сообщалось…" "Нельзя. Не положено. Закрытый гарнизон. И точка.
      - Но я же жила в этом закрытом гарнизоне, когда был жив муж! Почему же нельзя приехать туда после его гибели?
      Объяснялось все просто. Ведомство не хотело портить свой парадный мундир черными крестами катастроф. Ведомство хотело красиво рапортовать, а «факты гибели» портили реноме. «Факты гибели» надо было побыстрее схоронить в секретных архивах. А эта неуемная Журавина звонила во все колокола и писала во все инстанции. «Склочница! Ставит свои интересы выше государственных! - гневались политработники в адмиральских погонах. - Подрывает моральное состояние личного состава Военно-морских сил».
      И нашли "соломоново" решение: доску со списком членов экипажа К-129 с памятника снять! Чтоб не давать повода всяким там Журавиным рваться в закрытый гарнизон и смущать душевный покой военных моряков, всегда готовых выполнить любой приказ партии и правительства!
      Доску сняли.
      «Железная леди» все равно приехала. Прилетела за свой счет. Прорвалась! И сына Мишу с собой взяла. Приняли их моряки в Рыбачьем радушно, без оглядки на политотдел. Жили в семье офицера Алексина, служившего некогда штурманом на К-129. Впоследствии, став главным штурманом ВМФ, контр-адмирал Валерий Иванович Алексин сделает много для увековечения памяти о К-129. Но все это уже будет в «эпоху гласности». А тогда он рисковал карьерой, принимая возмутительницу адмиральского спокойствия. Шел 1977 год…
      Памятник Журавиной понравился - нестандартный, с душой сделан: бетонная морская волна разбивается об обелиск, как о ствол перископа. На гребне - голова моряка в бескозырке. И хотя местные политработники уверяли ее, что это собирательный образ, что это памятник всем морякам, не вернувшимся домой, она-то знала, к о м у этот памятник. Камчатская флотилия собирала деньги на монумент экипажу К-129. А сооружали его военные строители, студенты из Пскова и Новгорода. Он и сейчас стоит, этот скорбный монумент. И доску с именами вернули.
      В 1974 году Ирина Георгиевна работала на таможне в Шереметьево. Однажды, листая изъятый у пассажира американский журнал, наткнулась на заметку про "свою "
      лодку. Потом сотрудники принесли запрещенный "Лайф", а там тоже знакомый до острой боли номер - К-129. И еще журнал, и еще…
      Весь мир облетела сенсация: американское судно-платформа "Челенджер Гломэр" подняло с глубины 5000 метров затонувшую советскую подлодку. При подъеме корпус субмарины, пролежавшей на грунте шесть лет, переломился, и в гидравлических клешнях-захватах осталась только носовая часть корабля - два отсека, из которых потом, на Гаваях извлекли шесть замечательно сохранившихся тел.
      Эта новость резанула по затянувшейся было душевной ране. Ирина Георгиевна написала прошение своему начальству и в КГБ о разрешении делать ксероксы с заметок и статей о К-129 в иностранных журналах. Ей разрешили. Так она узнала то, чего не знал никто из соотечественников: советские власти отказались принять от американской стороны тела погибших подводников, заявив, что «у нас все подводные лодки находятся на своих базах». А эта с красными звездами на крышках торпедных аппаратов, с красными звездочками на пилотках мертвецов, вроде как неопознанный гидросферный объект. Мало ли что можно поднять со дна Великого океана?!
      Для Журавиной это был еще один удар. Она ведь успела поверить, что среди этих поднятых шести - Саша. Репортеры писали об офицере и пяти матросах… Всех их снова предали океану в стальном контейнере, накрыв его советским Военно-Морским Флагом и исполнив перед погребением гимны США и СССР. Девятнадцать лет спустя она увидит эту печальную церемонию своими глазами: шеф ЦРУ передаст президенту России кассету с видеозаписью. И она, и мы все услышим с телеэкрана слова пастора, с трудом выговаривавшего русские слова.
      Теперь она хлопотала только об одном - разрешить родственникам погибших побывать в точке гибели К-129.
      - Зачем? - недоумевали чиновники.
      - Венки на воду опустить. Слезу обронить над океанской могилой.
      Дорогое удовольствие, смекали начальнички, а в слух говорили:
      - Уймитесь, Ирина Георгиевна! Туда две недели ходу. Это ж не круиз по Средиземному морю. Пока дойдете, океан всю душу из вас вынет.
      - Пусть вынет. Дойду!
      Тогда в ход шли другие аргументы вплоть до туманных обещаний насчет оказии попутных плавсредств. Но никакие плавсредства в точку "К" не спешили.
      Шли годы. Ирина Георгиевна, объединившись с сыном погибшего инженера-механика К-129 Игорем Ореховым, упрямо напоминала о своей просьбе, о своем долге, о своем праве. Менялись главкомы, менялись генсеки. Неизменной осталась лишь резолюция на всех ее слезных мольбах - «Это невозможно».
      А тут новый удар, да такой, что и мужику со стальными нервами не устоять: умер сын Миша, нахватавшись радиоактивных доз в курчатовс-ком институте, где работал после распределения. Все! Смирись и забудь про все… Не надо тебе рваться в океан, неуемная душа. Есть у тебя и в Москве черный камень, где можно поплакать. Отныне дорога тебе от порога только в церковь да на кладбище, где сквозь мраморную плиту проступают лица сына и мужа. Могила наполовину символическая. Но на ней два самых дорогих имени…
      И все же ее святые слезы проточили даже чиновный камень. В прошлом году позвонили из Главного штаба ВМФ:
      - Есть оказия, Ирина Георгиевна. Собирайтесь, если не передумали.
      И она, в немалых уже годах, собралась на край света, в океанский поход, живо, как матрос-первогодок.
      Отряд кораблей Тихоокеанского флота уходил на Гавайские острова по приглашению американской стороны на празднование 50-летия общей победы над фашизмом. Журавиной нашли местечко на танкере, сопровождавшем отряд как заправщик. Там в составе гражданской команды было несколько женщин. С ними она и делила тяготы нелегкого океанского плавания: чистила картошку, штопала, шила, помогала, чем могла, чтобы не быть просто пассажиркой. Вместе с ней шел и полуслепой - инвалид по зрению - сын лодочного инженера-механика Игорь Орехов.
      Флагман отряда специально отклонился от генерального курса, чтобы пройти над точкой гибели К-129. Все было честь по чести: впервые за 27 лет здесь приспустили флаги, выстроились по большому сбору экипажи в белых форменках, опустили на штормовые волны венок с лентой.
      Вцепившись в леера, чтобы удержаться в качку, стояла на свежем океанском ветру немолодая женщина. Никто не знал, что это она, ее сердце, ее верность заставила повернуть все эти мощные корабли-красавцы и лечь на курс, проложенный ее любовью.
      Она пришла к нему. Их разделяли уже не тысячи верст, а всего лишь пять километров глубины… Что она ему шептала, о чем молилась в ту минуту, знают лишь Небо и Океан.
      Она пришла к нему всем смертям назло, всем казенным отпискам вопреки. Пришла, и ее цветы проплыли над его кораблем-саркофагом. Она набрала в бутылочку воды из этой роковой, из этой проклятой точки. А потом схоронила эту воду в той сыновьей могиле на Пятницком кладбище.
      Вот и вся история. И пусть кто-нибудь скажет, что в двадцатом веке не бывало такой любви, перед которой стихали океаны. Была. И есть.
 

«ХИРОСИМА» СЕВЕРНОГО ФЛОТА

      И тогда отец погибшего главстаршины Васильева достал припасенный с войны «вальтер», купил билет до Мурманска и отправился казнить того, кто погубил его сына - командира атомного подводного ракетоносца К-19 капитана 2 ранга Кулибабу.
      Командир спешил на корабль к отходу. Вьюжным ветром сдуло фуражку, унесло в волны. Он не стал возвращаться домой за шапкой, возвращаться - дурная примета. Но это не помогло. Из похода в Атлантику они привезли двадцать восемь трупов.
      А может, все-таки помогло? Они вообще могли не вернуться. Все. Большинство, однако вернулось. Но какой ценой…
 

 
      Похоронка пришла в семью сельского учителя Петра Васильевича Васильева в конце весны 1972 года, то есть тогда, когда Санька, первенец, любимец и гордость большой семьи, был давно зарыт в братскую могилу на окраине города Полярный в губе Кислая. От села Глубокого Опочецкого района Псковской области до места упокоения сына - поболе тысячи верст.
      Жена, Надежда Дмитриевна, как только дошло до нее, что старшенький больше не вернется, что навсегда зарыт в вечную мерзлоту Кольской тундры, обезумев от горя, хватанула уксусной эссенции. Ее откачали, спасли… Долго увещевали: что же ты эдак - у тебя еще три дочери да сын. У других и того нет, у других-то и того горше, когда единственного сына теряют… А она слушать никого не слушала и жить не хотела. Только об одном просила - съездить в город Полярный, привезти Сашеньку, чтоб хоть могилка его рядом была. А не привезешь - все одно руки на себя наложу.
      Вот тогда-то и собрался в неблизкий путь учитель Петр Васильевич. Поехал не один, вместе с сыном Евгением, милиционером.
      В закрытый поселок, откуда приходили письма сына, их не пустили, а разрешили въезд в закрытый же город Полярный, на окраине которого стояла бетонированная братская гробница. В Полярном их никто особенно не ждал. Спасибо мичману Бекетову с «К-19», на которого набрели случайно и который пристроил их на ночлег. От него-то и узнал отец о страшном пожаре в Атлантике. С содроганием сердца слушал про то, как ломились матросы из девятого отсека, где вспыхнул огонь и где был сын, в отсеки соседние, смежные. Но из, заживо сгорающих, туда не пускали. Не пускали по приказу командира капитана 2 ранга Кулибабы.
      До ломоты в пальцах сжимал Петр Васильевич рубчатую рукоять пистолета в кармане: «Убью, гада!» Не мог старый фронтовик такого понять: чтоб свои гибли и свои же не впустили. Да еще в мирное время…
      - Где этот, Кулибаба который, - выспрашивал Васильев у мичмана.
      - В Гаджиеве. Но вас туда не пустят. Особый пропуск нужен. Поселок режимный. Там атомные лодки стоят.
      - Ничего, мне под колючку не впервой лазать… Отыщем!
      Кулибаба отыскался сам. Узнал, что в Полярном отец Васильева, пришел из поселка рейсовым катером. Судьба уготовила им встречу не в Полярном, а в Мурманске, на вокзальной площади, за десять минут до отхода автобуса в аэропорт. Там и учинил Васильев свой суровый отцовский допрос, с ненавистью вглядываясь в кавторанга. Круглолицый, голубоглазый, курносый - он так не походил на записного злодея.
      - Что ж вы им двери-то открыть не разрешили?! - спросил Васильев, переводя в кармане пальтецо «флажок» предохранителя. - Как же это так? Ведь еще Суворов учил: «Сам погибай, а товарища выручай!»
      Вздохнул Кулибаба:
      - Все верно, Петр Васильевич. Только у нас, на подводном флоте, так говорят: «Сам погибай, а к товарищу не влезай». Влезешь к нему в отсек спасаться - и его погубишь, и себя… Да ваш-то сын никуда не ломился, Он первым погиб. На посту. Как герой. А был он старшиной Девятого отсека…
 
 
      Свое, как принято теперь говорить, авторское расследование второй трагедии на «К-1 9» я начал довольно поздно - спустя семнадцать лет после того, как все случилось. И хотя служил в бывшей столице севере флотских подводников, и даже обихаживал со своими матросами на субботниках бетонный мемориал последним жертвам «Хиросимы», и хотя слышал не раз, как матросы пели в кубриках под гитару самодельную песню, навсегда вошедшую во флотский фольклор, - «Спит Девятый отсек, спит пока что живой…»
      Но однажды в мою, московскую уже, жизнь ворвался человек со смятенной душой и неуемным темпераментом - бывший минер с «К-1 9» Валентин Николаевич Заварин. Выложил на стол толстенную папку с письмами, рукописями, фотографиями - читайте!
      И исчез, умчавшись на «Kpacной стреле» в Питер.
      Честно говоря, я не собирался загораться этой мрачной темой. Еще не отошел от похорон моряков с «Комсомольца». Еще стояли перед глазами женские трупы, всплывавшие со злосчастного «Адмирала Нахимова», - еще не закончена была печальная хроника гибели «С-178» на Тихом океане… Да что же я, стал флагманским плакальщиком флота, что ли?! Сколько можно: пожары, трупы, взрывы?! Пусть пишут другие! А мне по ночам уже снится. Не буду писать! Приедет Заварин - верну ему все.
      Заварин не приехал. Вскоре мне выпало ехать по делам в Питер. Я захватил с собой его папку. А по дороге, в вагоне, стал читать. Первым попалось письмо отца сгоревшего в Девятом отсеке главстаршины Васильева. Адресовано оно было двоим - командующему и начальнику Политуправления Северного флота.
      «Дорогой Федор Яковлевич! Дорогой товарищ Командующий КСФ!
      Дорогие и бесценные наши товарищи!
      В момент страшнейших мучений, тяжелейших переживаний и максимального отчаяния мы вновь обращаемся к Вам с величайшей родительской просьбой о помощи и со слезами горечи и боли сердец своих п р о с и м и умоляем Вас помочь нам уменьшить наше родительское горе, облегчить наши страдания и удовлетворить нашу единственную просьбу, а именно: доставить гроб с прахом погибшего нашего сына Васильева Александра Петровича, рождения 1948 года, к месту нашего жительства: Псковская область, Опочецкий район, село Глубокое.
      За что всю жизнь до последнего дыхания будем искренне и бесконечно в поколениях благодарить Вас и верить в право человека и правду нашей жизни.
      Распорядитесь, пожалуйста, в порядке исключения, чтобы гроб с прахом сына в ближайшее время был доставлен для перезахоронения, чтобы мы все могли в любое время по традиционному русскому обычаю ходить на могилу не неизвестного солдата, а дорогого и родного своего сына, отдавшего жизнь за безопасность Советской Родины…»
      К стати говоря, после разговора с Кулибабой зашвырнул Васильев свой «вальтер» подальше в море. Оно и без того немало жизней взяло…
      … Я не стал возвращать папку Заварину. Вместо него я разыскал в Питере Виктора Павловича Кулибабу, а затем в Гатчине - капитана 1 ранга в отставке Бориса Полякова… Потом поехал в родной Полярный, где доживала свой страшный век у причала кораблей отстоя, проще говоря в корабельном морге, «Хиросима» - стратегическая атомная ракетная подводная лодка «К-19»… С нее только что спустили Военно-Морской Флаг. Но экипаж, урезанный втрое, еще нес вахты в безжизненных отсеках.
 
 
      В таких случаях говорят: ничто не предвещало беды. Утро 24 февраля 1972 года началось на «К-19» как утро обычного ходового дня. Возвращались домой из Атлантики на Север. Курс норд. Слева по борту - Америка, справа - Бискайский залив, в двухстах метрах над головой - волны зимнего шторма, под килем - трехкилометровые глубины с острыми пиками подводных хребтов.
      Возвращались домой с боевой службы, с ракетной позиции, нарезанной по плану учений «Полярный круг» в Северной Атлантике. Известно, что большая часть аварий случается именно при возвращении вбазу.
      Это самый каверзный период любого похода, когда самое трудное позади, когда через неделю-другую - родной берег, дом, семейные или холостяцкие радости… Расслабляется человек при одной мысли, что скоро увидит звездное небо над головой, а не глухой стальной подволок, тускло подсвеченный плафонами.
      10 часов 30 минут. До пожара еще пять минут… На вахте стояла третья боевая смена. Первая - отсыпалась, вторая - готовилась к обеду. В эти последние минуты что бы ни делал каждый, любой пустяк лодочной жизни обретал смысл либо роковой случайности, либо счастливого шанса. Всем им, разбросанным по десяти отсекам, уже выносились кем-то всемогущим приговоры - кому жить, кому сгореть, кому задохнуться, кому умереть в долгих муках. Как будто на атомном ракетоносце работала незримо, негласно некая выездная сессия Страшного Суда.
      Вдруг жизненно важным для всех восьми офицеров, обитателей общей каюты в Восьмом отсеке, оказалось то, что старший лейтенант Евгений Медведев не уснул, как соседи, а читал, верный своей книгочейской страсти, роман Пикуля. Именно он услышит сигнал тревоги, почти не проникавший в глухой закут восьмиместки, разбудит товарищей, и те успеют надеть дыхательные аппараты, прежде чем ядовитый дым подступит к горлу.
      Вдруг обмен койками лейтенанта Хрычикова и капитан-лейтенанта Полякова станет самым главным обменом в их жизни: черный жребий смерти выпадет тому, кто останется в момент тревоги в Восьмом отсеке.
      И роковым для всех обернется обычная лотерея с назначением на вахты. В час беды и в миг ее начала на вахте в Девятом стоял матрос Кабак. Тот, кто придумал этот жуткий сценарий, обладал мрачным чувством юмора.
      Кабак!
      Девятый отсек
      В Девятом, предпоследнем к корме, отсеке помимо всего прочего - камбуз. В то утро кок жарил оладьи, и на соблазнительный запах вылез из отсечного трюма вахтенный матрос Кабак. Пока шли сложные переговоры с коком. Кабак предлагал себя в качестве дегустатора готовой продукции, в трюме, наконец, прорвало злополучную микротрещину, и трубопровод лопнул. Масло, вырвавшееся из свинца под давлением, попало на фильтр очистки воздуха в отсеке, в котором рабочая температура элемента (ускорителя химической реакции) была выше 120°С.
      Вот тут и заплясало пламя, повалил дым. Его еще можно было потупить, накинув одеяло, пустив из ВПЛа пенную струю… Заметь Кабак сразу, в первую же минуту, этот выброс… Но, должно быть, дым подгоревших оладий помешал сразу уловить запах гари. А когда уловил и стал докладывать вахтенному офицеру, тот, который за автономку не раз и не два получал доклады о самых разных источниках дыма, не поря паники, хладнокровно посоветовал разбудить старшину отсека Васильева и выяснить, откуда дымит и что. Кабак растолкал главстаршину, который досматривал последний сон в своей жизни, и уж Васильев-то, сиганув в трюм, и принял на себя огнеметный форс пламенной струи. За эти считанные минуты, которые прошли от доклада Кабака в ЦП и до прыжка Васильева в трюм, огнем выплавило фторопластовые прокладки в трубопроводах воздуха высокого давления, и пламя, раздутое струёй в двести атмосфер, загудело яростным ураганом…
      Каждому из оставшихся в живых авария виделась по-своему: в зависимости от того, в каком отсеке он встретил беду. Мы же увидим эти отпылавшие события глазами командира Первого (носового) отсека, старшего минера «К-19» капитан-лейтенанта Валентина Заварина. Он первый, кто попытался воссоздать хронику того страшного дня. Главным же консультантом в его кропотливой работе, судьей, оценивающим деяния и поступки каждого в жестоком испытании, станет человек столь прямой и бескомпромиссный, сколь и самоотверженный, офицер, еще до похода попытавшийся обратить внимание начальства на опасные прорухи головоломной машинерии атомного ракетоносца (начальство, «выпихивавшее» «К-19» в море, сумело не услышать его), инженер-механик (командир БЧ-5) капитан 2 ранга Рудольф Миняев.
      Первый отсек
      О том, что происходило в корме, из Первого отсека можно было судить только по стрелке одного прибора - манометра станции ВПЛ. Стрелка все время клонилась к нулю, а это значило, что давление в системе падало, поскольку она непрерывно работала, выбрасывая пенную струю в очаг пожара. Если бы пожар был потушен, то систему в Девятом перекрыли бы, и стрелка остановилась где-нибудь выше. Но она неумолимо сползала к нулю. Пусто. Пены нет. Все израсходовано. Потушили?
       Заварин:«Пожар страшен. Но страшней бездействие при пожаре. Там, далеко за стальными переборками, - огонь, от которого отступать некуда. Быстро спустились в трюм старшина отсека мичман Межевич, трюмный и я - командир Первого отсека. Спустились для перезарядки носовой системы, пожаротушения. Я водил пальцем по строчкам инструкции, выбитой на латунном листе, и смотрел на манометр. А давление все падало и падало. Кто-то расходовал ВПЛ - пенную жидкость системы пожаротушения. Затем мы перезарядили систему, но давление снова падало.
      Прошло много лет, но это чувство досады и сострадания запомнилось навсегда. Когда в очередной раз мы перезарядили систему последними остатками пенообразующего раствора, поняли, что кому-то там, в очаге пожара, помочь уже больше не сможем…
      Запросили Десятый отсек. Там ребята тоже израсходовали весь запас ВПЛ. Сколько же этой пены мы залили в очаг пожара! Неужели так и не перекрыли шланг пожаротушения? Неужели не хватило пены? Неужели уже некому было перекрывать кран системы ВПЛ?
      Потом, спустя много времени, когда подводную лодку на буксире провели в Североморск, мы узнали, что старшина Девятого отсека Васильев принял огонь на себя. Он успел размотать шланг пожаротушения и направить струю в огонь пожара. Его нашли в трюме - там, где сноп огня из трубопровода гидравлики прожег трубопровод ВВД (воздуха высокого давления).
      Ни Кулибаба, ни Миняев, никто из тех, кто находился в Центральном посту, еще не представлял толком, что именно случилось в Девятом. На пультах Центрального не было приборов, которые бы показывали, во сколько крат подскочили температура и давлении в аварийном отсеке. Все надеялись, что беду удалось отсрочить, наглухо задраив стальные переборки, что пожар затихнет сам собой, как предсказывали все инструкции, ибо самый, 'надежный способ тушения пожара на подлодках есть «метод герметизации отсека».
      Восьмой отсек
      Восьмой отсек - электротехнический. Здесь находятся жизненно важные механизмы, без которых невозможно остановить реактор и начать его расхолаживание.
      Командир отсека, он же и командир электротехнического дивизиона, - инженер-капитан-лейтенант Лев Цыганков. Как и многие в момент аварии, он отдыхал в своей каюте. С первыми же звонками аварийной тревоги был на ногах. Выбираясь из тесной двери, слышал, как резко лязгнула переборочная дверь, и в клубах дыма отчаянно матерясь, перескочили в отсек несколько человек. Это были матросы из Девятого, которые успели спастись прежде, чем все отсеки на «К-19» наглухо замкнут свои двери. Среди перебежавших был и матрос Кабак…
      Еще не отзвучали пронзительные рвущие душу трели, как барабанные перепонки больно хрустнули от скачка давления. Это напор горячих газов прорвался, из надутого баллонами ВВД Девятого отсека. В Восьмой ударили черные струи дыма и угарного газа. Цыганков сразу понял, что в Восьмом долго не продержаться.
      - Центральный, - крикнул он в микрофон межотсечной связи. - Прошу разрешения убрать лишних людей из отсека.
      - Добро! - крикнули ему из Центрального.
      Он велел немедленно перебираться в Седьмой погорельцам из Девятого. Вслед за ними перескочили и лейтенанты-управленцы Сальников и Лешнев. Они тоже не нужны были Цыганкову в борьбе с прорвавшимися газами. Он оставил с собой лишь старшину Восьмого отсека мичмана Николаенко да несколько электриков, без которых невозможно было обеспечить всплытие…
      Много позже летописец экипажа Заварин писал о нем так:
      «О чем думал Цыганков в те несколько минут, которые судьба отвела ему на самое главное в жизни? О своей маленькой дочери Вике? Подумать о себе времени не было, потому что в той обстановке от его действий зависит судьба корабля, жизнь экипажа. Они обязаны обеспечить работу главных механизмов, иначе пучина океана навсегда может поглотить корабль.
      Сквозь дым едва различимы шкалы приборов, горло раздирает кашель… Надо включаться в аппарат…
      Цыганков переключает сам работу агрегатов от аварийных источников питания, выключает второстепенные потребители. Кружится голова. Израсходованы все средства пожаротушения.
      Он один у щитов управления. Оборвалась связь. Погас свет».
      Седьмой отсек
      Смерть рвалась из отсека в отсек, пронзая броню задраенных переборок. Собрав обильную жатву в Девятом, пополнив ее в Восьмом жизнями Цыганкова, Николаенко и нескольких электриков, она, шипя угарным газом, просачивалась в Седьмой - турбинный - отсек.
      Старшим здесь был инженер-лейтенант Вячеслав Хрычиков, родом из города Людиново Калужской области.
      По свидетельству Заварина, все было так:
      «В Седьмом не сразу поняли, что в отсек проник невидимый убийца - угарный газ. Они не сразу бросились к дыхательным аппаратам. Надеялись, глядя на глубомер: стрелка его отсчитывала последние десятки метров, которые оставались до поверхности океана. Еще несколько минут и - в отсеки ворвется свежий воздух.
      У маневрового штурвала, регулирующего обороты турбин, стоял старшина 1 статьи Казимир Марач. Он успел натянуть маску изолирующего противогаза (ИП-46), но… пал жертвой собственной добросовестности. У него запотели стекла маски, и он не мог разглядеть показания тахометра (счетчика оборотов). Парень сорвал шлем-маску, протер стекла. За это время, может, всего-то два раза дыхнул. А этого уже было достаточно… На него потом маску натянули, а уже все… сердце не билось…
      …Маневровый штурвал у Казимира Марача перехватил Саша Заковинько.
      Еще держался на ногах старшина отсека Горохов. Он сразу включился в аппарат ИП-46, но как следует раздышать его, очевидно, не смог. Ребята держали обороты сколько могли, сколько позволяло сознание. Погас свет. Заковинько чувствовал, что остался один. Аварийный фонарик уже не пробивал плотную завесу дыма, и едва различались показания приборов. Остановили холодильную машину, и в отсеке начала нестерпимо повышаться температура. Дышать было трудно, пот заливал глаза и стекла маски, слюна мерзко хлюпала под дыхательным клапаном…»
      Из Седьмого отсека их вытащили всех. Только слишком поздно. В сознание привели лишь двоих: Сашу Заковинько и Горохова. Но Горохов уже был в тяжелейшем состоянии. Он никого не узнавал. Только курил и ругался. Его потом сняли первым же вертолетом и на эсминце отправили на Большую Землю.
      Лейтенанта Хрычикова и старшину Марача похоронили в Атлантическом океане. Это было 8 марта 1972 года. Координаты места их погребения:
      Широта - 51° 21' сев.
      Долгота - 28° 54' 03" зап.
      «К-19» медленно всплывала… Каждый метр этого томительного пути из глубины к поверхности океана был оплачен чьей-то жизнью…
      Пульт управления ГУЭ (главный энергетической установки, проще говоря, реактора) - это отсек в отсеке. В глухой стальной капсуле, начиненной приборами - датчиками любой информации о том, что происходит в недрах ядерного котла и всех его системах, несут свои вахты офицеры-управленцы.
      Когда поступил приказ покинуть загазованный Шестой отсек, командир дивизиона инженер-капитан-лейтенант Мило-ванов велел всем покинуть помещение Пульта, оставив при себе лишь одного помощника - старшего лейтенанта Сергея Ярчука.
       Заварин:«Пульт управления ГЭУ теоретически должен быть герметичен. Но когда в кормовых отсеках поднялось давление, понятие о герметичности оказалось эфемерным. Включались в аппараты. Ярчук начал задыхаться, сорвал маску.
      Ярчук умирал на глазах своего командира. А командир был занят атомным реактором корабля. За герметичной дверью пульта были задымленные отсеки, умирающий Цыганков, электрики, оставшиеся в аварийном отсеке.
      Только в романах командир на поле боя бросает пулемет и склоняется над раненым товарищем. Если бы Милованов бросил пульт и попытался вынести Ярчука (только куда?), трагедия бы приобрела свой апокалипсический ядерный исход».
       М и ня е в:«… о Милованове. Ведь не каждый смог бы так - двумя руками - одновременно управлять двумя реакторами в аварийной ситуации. А потом еще по пути привести все в исходное состояние. Я помню, как он с кровавой пеной, в полубессознании приполз в Центральный пост».
      Тогда еще не знали этого страшного слова - «Чернобыль». Оно возникнет спустя семнадцать лет, когда специалисты злосчастной АЭС не смогут выполнить свой долг так, как выполнили его эти парни с «К-19».
      Центральный пост
      …И все-таки они всплыли. Всплыли, как положено всплывать по инструкции: прослушав поверхность океана над головой, дабы не попасть под киль проходящего судна. На все про все ушло 24 минуты.
      Потом командиру многие, в том числе и инженер-механик, будут пенять на это затяжное всплытие. «Надо было выскакивать по-аварийному, - горячились коллеги Кулибабы. - Меньше было б трупов в отсеках».
      По-аварийному - значит продувать балластные цистерны на тех глубинах, когда давление воздуха в бортовых баллонах едва-едва позволяет начать продувание. При этом расходуется большая часть сжатого воздуха. На «К-19» система ВВД и без того уже была повреждена пожаром в Девятом. А сжатый воздух, как увидим дальше, сэкономленный на аварийном всплытии, спасет других.
      Во всяком случае. Государственная комиссия не поставит в вину командиру то, что он не стал всплывать аварийно.
      …Но всплыли. И сразу же лодку повалило на борт, потом всех швырнуло на другой - всплыли в шторм. В зимний, по-бискайски жестокий шторм.
       3аварин:«Мы вытаскивали людей из задымленных отсеков в Центральный пост, под трап рубочного люка. Наверху наш офицер Виктор Воробьев с веревкой в руках один поднимал по колодцу вертикального трапа безжизненное тело. Наверное, кроме него, это так быстро и так осторожно сделать бы никто не смог.
      Мы снова ушли в кормовые отсеки выносить моряков. Через Пятый отсек людей протаскивали с трудом. Там и в обычной-то обстановке проходишь, как на аттракционе, а в тяжеленном аппарате с человеком без сознания на плечах одному пройти немыслимо. Полумертвые люди были податливы, и неуклюжи, и тяжелее своего веса. Было страшно жарко, я задыхался в резиновой маске. Потом Володя Бекетов-мичман, старшина Четвертого отсека - менял мне аппарат. Он даже умудрился подключить манометр и проверить давление в баллонах.
      В какой-то момент я не смог то ли сам перелезть через комингс переборочной двери, то ли кого-то перетащить… Я на что-то откинулся на одну минуту передохнуть, может быть, просто лег на палубу. Очнулся, когда меня тащили. Маска аппарата давила, и сквозь запотевшие стекла ничего не было видно. То, что я не терял сознания, я хорошо помню по тому отвращению, какое испытал, оказавшись в луже блевотины под рубочным люком. С меня стащили маску, аппарат, пропустили где-то за спиной и под мышками трос и стали поднимать наверх.
      Из ада я попал на небеса. Я видел дневной свет и дышал морским воздухом! Я слышал, как Нечаев (капитан 1 ранга Виктор Михайлович Нечаев был старшим на борту «К-19» офицером. - Н. Ч.) велел то ли найти, то ли привести в чувство доктора Пискунова. Над кем-то он склонился, мимоходом кого-то обругал, искал спирт или велел принести спирт и просил найти доктора… Все мутилось перед моими глазами.
      Лейтенанта медслужбы Мишу Пискунова привели в чувство в Центральном с помощью доброй порции нашатырного спирта и чистого кислорода. Потом подняли наверх…
      Нечаев тряс его за плечи.
      - Миша, надо людей спасать! Миша, ты меня слышишь?!
      На доктора вылили ведро воды, после чего он начал приходить в себя и отдавать приказания. Вызвал старшину Четвертого отсека Бекетова и объяснил, что надо принести из лазарета.
      На палубе в ограждении рубки лежало человек двадцать. Пискунов показал, как делать искусственное дыхание рот в рот, как надо переворачивать человека в бессознательном состоянии, чтобы он не задохнулся собственной рвотой…
      Все было сделано с такой энергией, с такой быстротой и напором, какие ни один из нас не мог себе и представить.
      Впоследствии Пискунов рассказывал: «Порой я приходил в отчаяние. Но я знал: покажи хоть на секунду свою беспомощность - и тогда вы все станете трижды беспомощными…»
      Не досчитались двадцати восьми человек. Из них двое скончались уже наверху. Так и не откачали… Не ясна была и судьба тех двенадцати моряков, что были отрезаны пожаром в самом последнем - кормовом - Десятом отсеке. Сначала с ними поддерживали связь по телефону из Первого. Заварину отвечал из Десятого мичман Борщов. Он сообщил, что все ребята лежат на койках, чтобы как можно меньше двигаться и делать вдохов, что все дышат через мокрые полотенца и простыни. Он жаловался, что раскалывается от боли голова… Потом связь оборвалась.
      Неужели к двадцати восьми несчастным надо прибавлять еще двенадцать трупов?
      Сорок погибших? Это треть экипажа…
       Десятый отсек
      Душа современника устала ужасаться тем изощренным мучениям, каким подвергала человека наша бешеная технотронная цивилизация. И все же этим двенадцати выпало нечто особенное… Там, в корме, в самом последнем - Десятом - отсеке оставались двенадцать человек, отрезанных от экипажа, от всего мира анфиладой задымленных, заваленных трупами отсеков. Телефонная связь с ними оборвалась на вторые сутки. На пятые - их всех причислили к лику «погибших при исполнении…». А они жили и на пятые, и на десятые, и на двадцатые сутки своего немыслимого испытания - в отравленном воздухе, без еды, в кромешной тьме и сыром холоде железа, в промерзшем зимнем океане; жили в полном неведении о том, что происходит на корабле и что станется с ними в следующую минуту.
      Вообразим себе стальную капсулу, разделенную на три яруса, густо переплетенных трубопроводами, кабельными трассами, загроможденных агрегатами и механизмами. Это и есть жилой торпедный отсек в корме «К-19». На самом верхнем этаже - две тесные каюты-шестиместки, торпедные аппараты и торпеды, уложенные вдоль бортов на стеллажи. Под ними - палуба вспомогательных механизмов и трюм. Дышат в Десятом тем немногим воздухом, что не успела вытеснить плотная корабельная машинерия. Войти сюда и выйти отсюда можно лишь через круглый лаз в глухой сферической переборке (перегородке), разделяющей Десятый и Девятый отсеки. Лаз перекрывается литой круглой дверью весом в полтонны, которая задраивается кремальерным запором. Вот это и есть Десятый отсек…
      Сгоревшим заживо в девятом отсеке выпала жуткая участь. Но лучшая ли доля досталась тем, кто находился в кормовом отсеке, единственный вход в который запечатал люк, приваренный к горловине жаром бушевавшего пламени?
      Двенадцать человек, двенадцать живых душ (о, это каноническое число!) оказались в глухой стальной капсуле, одну из стенок которой лизал огонь.
      Даже грешники в аду кипят в открытых котлах. А здесь - в стальной бомбе, начиненной ядерными торпедами, Но прежде чем рванул бы пусковой тротил боевых зарядных отделений, им предстояло Медленно задохнуться, иссохнуть, обезводиться, мумифицироваться в этом дьявольском автоклаве.
      Даже первые христианские мученики не подвергались таким пыткам. А этих, двенадцать, - за что? Не злодеи ведь, простые, в общую меру грешные, люди. Воины. Не на морской разбой шли - свои берега прикрывать.
      За что же им такое?!
      Впрочем, тогда их мучил совсем другой вопрос: как? Как спастись из этой камеры-душегубки? Из отростков вентиляционной магистрали хлестал черный от дыма угарный газ. Его гнало из смежного, горящего отсека. На двенадцать человек - только шесть спасительных масок (четыре ИС-П-60 - разновидность акваланга и два ИПа - изолирующих противогаза). Спасательных средств в Десятом отсеке было ровно столько, сколько предусматривалось здесь моряков по боевой тревоге. Шестеро были «лишними». Они не успели перебежать на свои посты через горящий Девятый и теперь со смертным ужасом взирали на эти черные ядовитые струи…
      Первым бросился к клинкету (запорному механизму) вентиляции капитан-лейтенант Борис Поляков. Закрутил маховик с такой силой, что сорвал его со штока. Дымные струи иссякли… Смерть первая, самая скорая, самая верная, отступила. Но за ней маячила вторая - не столь торопливая, но неотвратимая: от общего удушья в закупоренном отсеке. И каждый из двенадцати понимал, что отныне такой привычный, обжитой, удаленный от начальства в центральном и тем особенно ценимый десятый вдруг по мановению коварной морской фортуны превратился в камеру смертников. Что стоило им выдышать в двенадцать пар легочных крыл кислород из трехсот пятидесяти двух кубометров задымленного и загазованного воздуха…
 
 
      Эзотеристы утверждают, что у каждого человека есть свой коридор, который ведет его к смерти, и коридор этот не замкнут, ибо и после физической кончины душа обретает новое пространство. Их же вел к гибели один коридор на всех - средний проход кормового отсека, и упирался он в стальной тупик. Даже души их не смогли бы вырваться из этой западни.
      Двенадцать молодых, крепких мужчин были заживо замурованы в «духовке», разогреваемой на медленном огне. Два офицера, три мичмана, семеро старшин и матросов. Кто мог поручиться, что их фамилии не продолжат скорбный список тех, кто сгорел в девятом.
      Там, в центральном посту, у кого-то возникла жестоко-милосердная мысль: пустить в десятый фреон, чтобы обреченные на верную смерть люди не мучились зря… Но командир корабля идею эвтаназии - легкой смерти - не одобрил. Подводники - смертники веры. Вера в спасение умирает только вместе с ними. Подводник - это не просто профессия, ставшая образом жизни, это еще, и может быть прежде всегo характер, то есть склад души и способ мышления.
      Люди накопили вековой опыт выживания в пустыне и тайге, горах и тундре, на необитаемых островах, наконец, на плотике посреди океана. Но уметь выживать в железных джунглях машинерии, в ее магнитных, радиационных, электрических полях, в ее бессолнечном свете, дозированно-фильтрованном воздухе, к тому же химического происхождения, в ее тесном замкнутом узилище, в тех щелях, просветах и выгородках между жизнеопасных агрегатов - это удел подводника.
      Борис Поляков в свои двадцать шесть был истинным подводником. Что бы ни делали сейчас его руки - перекрывали ли клинкет вентиляции или расклинивали вместе со всеми стеллажные торпеды, которые грозили сорваться со своих мест а эту бешеную качку, - мозг его лихорадочно искал ответы на два жизненно важных вопроса: каким образом можно выбраться из этой ловушки, а если нельзя, то каким способом пустить в нее воздух?
      Нечего было и думать открыть люк (то, что он приварился, Поляков еще не знал) и перебежать сквозь доменную печь, в какую превратился девятый, в смежный с ним восьмой отсек. Не оставляли надежды на спасение и кормовые торпедные аппараты - через трубу одного из них Поляков мог прошлюзовать за борт только четверых, на которых были гидрокомбинезоны с дыхательными масками, да и то выход в штормовой океан обернулся бы для них медленным самоубийством.
      Эх, наладить бы хоть самую хилую вентиляцию… Но как?
      Он решал эту техническую головоломку, надышавшись угарной отравы. Ломило в висках. Тошнило от выворачивающей душу качки: бездвижную атомарину валило с борта на борт так, что маятник кренометра уходил за угол заката. В отсеках грохотало от перекатывавшихся вещей. Всплытие было неожиданным, и по-штормовому ничего не успели закрепить. Атомоходчики всплывают редко и потому от качки страдают особенно жестоко - привычка к болтанке вырабатывается обычно на вторые, а у кого и на третьи-четвертые сутки. Так что вместо элегического прощания с жизнью последние часы смертников десятого отсека проходив в рвотных спазмах - до слез. И все-таки они с надеждой смотрели на Полякова: «Ты же офицер, у тебя на погонах инженерные молоточки, ну придумай же что-нибудь!»
      В десятом отсеке он оказался волей житейского случая. Штатная койка командира первой контрольной группы дистанционного управления реактором (так называлась должность капитан-лейтенанта Полякова) - в восьмом отсеке по левому борту. Но спать там жарко, и в эту роковую ночь Борис перебрался в десятый, в каюту друга-однокашника по училищу, Володи Давыдова, тоже командира группы и капитан-лейтенанта. На его же, поляковской, койке спал в восьмом штатный командир десятого отсека лейтенант Хрычиков.
      Одному из них - лейтенанту Хрычикову - этот обмен койками стоил жизни. Он погиб в горящем отсеке.
      Борис Поляков: «У нас на лодке было два старпома. Второй шел вроде дублера. Когда услышал звонки аварийной тревоги, подумал - молодой отрабатывается. То один в «войну» играет, то другой… Надоело. У меня ведь восьмая боевая служба… Вскочил, надо бежать в центральный, мое место на пульте… Да не тут-то было. Через девятый уже не пробежать. А спустя две-три минуты кнам пошел угарный газ… Перекрыл… Нет, к нам из девятого никто не ломился, не стучал. Слишком быстро все разыгралось. Переборка накалилась так, что стала тлеть обшивка из прессованных опилок. Пришлось плескать водой, сбивали топорами… Потом погасли аварийные плафоны, питания для них хватило на два часа».
      …И он решал эту немыслимую инженерную задачу - как добыть воздух? - под грохот ураганного шторма, в меркнущем свете, в неразволокшемся еще дыму, вцепившись в трубопроводы, чтобы удержаться на ногах. «Ну придумай же что-нибудь!» - все так же исступленно и немо молили его глаза остальных одиннадцати.
      Три года назад он был командиром этого отсека. Он обязан был знать все три яруса его хитроумной машинерии досконально. Три этажа, перевитых пучками разномастных трубопроводов, кабельных трасс… Они обитали на верхнем - третьем - ярусе, который считался жилой палубой.
      К вечеру - часам к двадцати - дышать уже было нечем. Регенерации, насыщавшей воздух химическим кислородом, в отсеке не было. Голодная кровь стучала в виски, гнала холодный липкий пот… Плафоны уже давно погасли. Аварийные фонари едва тлели, садились аккумуляторы…
      Воздуха! Хотя бы глоток…
      Глоток он нашел. Спустился в трюм, едва удерживаясь на перекладинах трапа, и стравил из патрубков-«гусаков» дифферентной цистерны скопившийся там воздух. Грязный, масляный, набитый компрессором без каких-либо фильтров, он все же пошел. Под его шипение Полякова и осенило, что если открыть кингстон глубиномера, то возникнет пусть слабый, но все же проток, продых… Догадка стоила жизни им всем. Надо было только сообщить в Центральный, чтобы поддули в дифферентную магистраль…
      «Каштан» - межотсечная громкая связь - не работал. Его замкнуло при пожаре. Поляков с замиранием сердца вынул из зажимов увесистую трубку корабельного телефона. Этот древний слаботочный аппарат, питавшийся от ручного магнето, как и его прародитель - полевой телефон времен первой мировой, - работал безотказно. Связь удалось установить с Первым отсеком.
      - Валя, - попросил Поляков, - скажи Рудольфу (инженер-механику Миняеву. - Н. Ч.), пусть наддувает дифферентные цистерны. А мы откроем кингстон глубиномера.
      - Добро!
      И воздух пошел! Они вдыхали его, будто пили луговую свежесть.
      Призрак смерти от удушья уступил место своей младшей сестре - гибели от жажды. В Десятом не было воды. Ни глотка. Пить хотелось, несмотря на то что все дрожали от холода. Пожар в Девятом заглох, притаился до первой порции свежего воздуха. Переборка была теплой, и все отогревались на ней. Ведь одеты были в «репс» - легкие лодочные куртки и брюки. В отсеке же стояла «глубокая осень»: воздух остыл до температуры забортной воды +4 градуса. Но не одежда сейчас тревожила Полякова. По самым скромным прикидкам, буксировка в базу, на Север, должна была занять месяца полтора. Только в базе их могли извлечь из западни Десятого. Сорок пять суток без воды?
      Лет десять назад все они были наслышаны о сорокадевятидневном дрейфе в океане сорванной штормом баржи с четырьмя солдатами - Зиганшиным, Крючковым, Поплавским, Федотовым. Та сенсация облетела мир: полтора месяца без еды, съели кожаные меха гармони и голенища сапог… Теперь нечто подобное выпало и им. Разве что в гораздо худшем варианте - в кромешной темноте, в грязном воздухе, в промозглом холоде. И главное - без воды.
      Поляков знал, что в десятом отсеке расположена расходная цистерна с пресной водой. Но она оказалась пуста… Бачки с аварийным запасом продуктов - тоже. Их раскурочили, как это водится по неистребимому безалаберному обычаю, хозяева отсека еще в начале похода… Но даже если бы бачки были полны, их все равно не хватило бы для дюжины едоков на полтора месяца.
      Вода!… Она плескалась, шумела, журчала над головой, в штормовом океане, разбивавшем о лодку крутые валы. Эти водные звуки дразнили жажду еще горше, ежеминутно напоминая о недоступном…
      Пробовали собирать тряпкой конденсат - напотевшую на подволоке влагу, тряпку выжимали в миску. Но многочасовой труд не увенчался и добрым глотком грязноватой вонючей воды.
      И снова все упования устремились к Полякову. Ты - командир, ты добыл воздух, добудь и воду.
      И он добыл воду. Добыл, потому что знал эти стальные джунгли, как никто другой.
      Там, в расходной цистерне, должен был оставаться «мертвый запас» воды, скапливающейся ниже фланца сливного трубопровода. Что, если разбить водомерное стекло и отсосать через трубку… Это было еще одно гениальное озарение.
      Поляков велел трюмному матросу найти кусок шланга и объяснил, что нужно делать. Через четверть часа тот принес - окровавленных руках миску ржавого отстоя. Руки порезал в темноте об осколки водомерного стекла, когда швырнуло при крене. Поляков перевязал ему кисти обрывками разовой простыни и распорядился добыть емкость, повместительнее миски. При свете тусклой «лампочки Ильича» сооруженной из батареек, вытряхнутых из найденного магнитофона, отыскали большую жестянку из-под сухарей. Скорее всего, она служила тут писсуаром, но выбирать не приходилось. В нее с грехом пополам нацедили литров пять все того же ржавого отстоя. Его разлила в бутылки из-под вина, и Поляков велел держать их между ног, чтобы хоть как-то согреть ледяную воду.
      Теперь, когда была утолена первая жажда, подступил голод. Есть хотелось в холоде мучительно…
      По иронии судьбы среди пленников Десятого отсека оказался и начальник интендантской службы мичман Мостовой Иван Иванович, известный на лодке «прижим». При нем были ключи от «сухой провизионки», открыв которую, обнаружили коробки с макаронами и пачки поваренной соли. Макароны грызли всухую. Соль тоже пригодилась. На третьи-четвертые сутки у многих в холодной сырости заложило дыхание, воспалились глотки… Поляков вспомнил народное средство: ложка соли на кружку воды и полоскать. Помогло!
      Остров смерти
      Всего лишь за каких-то полчаса грознейшая атомарина превратилась в островок-поплавок, беспомощно ныряющий среди океанских валов.
      Без хода, без электричества, без света в отсеках, без тепла и дальней радиосвязи «К-19» мало чем отличалась от стального понтона, ставшего игрушкой волн. Можно было бы подыскать немало других, куда мрачных определений - «плавучий морг», «блуждающая ядерная мина», «Хиросима», - но все это после того, что сначала она, чудом всплывшая субмарина, была островком, на котором спасались и выживали сто с лишним моряцких душ. Многим из них нужна была срочная специализированная медицинская помощь.
      …Первым к ним подошел «американец» - корабль береговой охраны США.
      3 а в а р и н: «Мне от такого «спасателя» стало как-то не по себе. Ведь у меня в аппаратах секретные торпеды, за которые я отвечаю головой. Образ врага в сознании был воспитан стойко. На всякий случай доложил Нечаеву, что в принципе могу выстрелить из аппарата на затопление (с закрытыми запирающими клапанами) две торпеды новой конструкции. Нечаеву хватило здравого смысла принять мое сообщение в качестве шутки и посоветовать лучше выстрелить ими в боевом варианте…
      «Американец» предложил помощь. Мы на международном морском жаргоне с примесью русского диалекта от его помощи отказались. На корабле была вертолетная палуба и ангар. Створки ангара были чуть приоткрыты, но вытаскивать вертолет американцы не стали - нелетная погода, нелетное море.
      На вторые сутки к нам подошел сухогруз «Ангарлес». К этому времени шторм разыгрался не на шутку. Волны перекатывались через надстройку и порой захлестывали нашу высокую рубку. С сухогруза спустили спасательный катер, передали нам трос-проводник. Мы отвалили носовые горизонтальные рули и пытались за них завести буксирный конец. Смыло за борт мичмана Красникова, потом Бекетова. Но, слава Богу, ребят вытащили. Моряки с «Ангарлеса» предпринимали отчаянные попытки помочь нам. Но ведь к лодке и приблизиться было опасно: штормовые волны швыряли нас словно щепку. Когда стало ясно, что дальнейшие попытки завести буксирный конец бесполезны, «Ангарлес» отошел и начал удерживаться с наветренной стороны, чтобы хоть как-то прикрыть нас от штормовой волны.
      Вскоре к нам подошел большой противолодочный корабль «Вице-адмирал Дрозд». В штормовом океане его мачты порой терялись за гребнями волн. На «Дрозде» был вертолет… Но нечего было и думать, чтобы он взлетел в такой шторм.
      Когда над нами все же появилась винтокрылая машина, мы не поверили своим глазам.
      Вертолет завис совсем низко, и из кабины быстро спустили трос с грузом. Мы отстегивали карабины и принимали аппараты, продукты, бидон с горячим кофе, теплую одежду, аварийные фонари - все, что нам так было нужно для работ по обеспечению живучести лодки, для работ на надстройке с буксирными концами. Вертолет прилетел к нам еще и еще, и мы уже не чувствовали той безысходности, которая пробивалась в душе каждого».
       В Десятом отсеке
      На пятый день серьезно занемог мичман-секретчик. «Спину ломит. Помираю…» Застудил почки. Это не горло. Тут врачебная помощь нужна. Или хотя бы консультация. Но телефонная связь прервалась еще на второй день. А парень и в самом деле вот-вот Богу душу отдаст. Стонет, мечется… Пришлось действовать на свой страх и риск. По счастью, в одной из кают удалось отыскать пол-литра спирта. Поляков разодрал разовую простыню на лоскуты, смочил спиртом и наложил на поясницу мичману, терявшему порой сознание от боли. Велел натянуть шерстяной свитер и накрыл всем, что было теплого под рукой. Спиртовой компресс подействовал. Боль приутихла…
       Поляков: «До восьмого марта вел календарь в уме. Потом сбился… Ураган буйствовал пять дней. Но, когда приутих, легче не стало… Самым трудным, я бы сказал - критическим, днем были шестые сутки. Дышать уже было нечем, хотя легкий поддув еще чувствовался. В Центральном на пятые сутки нас похоронили. Но адмирал Касатонов, руководитель спасатель ной операции, приказал числить нас в живых до самого последнего дня. Конечно, мы ничего о том не знали и сообщить о себе никак не могли, но чувствовали, что воздух через дифферентовочную цистерну мало-помалу идет…
      Так вот, на шестой день отчаянные головы стали предлагать: мол, пожар в девятом утих - перебежим в восьмой. Но ведь гам же дикая загазованность. «А как в Освенциме спасались? В газовых камерах, - напирал Володя Давыдов. - Платок мочой смачивали и через него дышали. А у нас вода есть, ИПы… Проскочим как-нибудь». - «Не проскочим! - отвечали ему. - Там все штормом завалило. Да и настил, скорее всего, прогорел. В темноте провалимся - всем каюк».
      На всякий случай встал к люку. Если кто силой попытается открыть - завалю. Спортом занимался… Но, к счастью, никто не рискнул. А если бы кто и рискнул, все равно не отдраил бы люк: клинковый запор заварило пламенем. Хорошо, что мы о том не подозревали. А то еще тягостнее было бы… Конечно, подбадривал людей, как мог. Внушал: надо погоду ждать, океан успокоится - спасут.
      Еще морячок у нас был из циркового училища. Пришлось ему поработать в отсеке в режиме клоуна. О представлениях рассказывал, смешные репризы вспоминал… О детях своих говорили. Это тоже жить заставляло. Моему-то огольцу, Андрюхе, восьмой годок шел…
      А вообще муторно было. Темнота давила. Углекислотой надышались уже до одышки. Многие лежали ничком, и только качка переваливала с боку на бою, как трупы. Некоторых в гальюн приходилось под руки отводить. Штатного гальюна в отсеке не было. Нашли местечко в трюме. Вконец ослабевших на подвеске спускали… Фильтр самодельный придумали, из кусков верблюжьего одеяла. Но все равно вонь шла. Можете представить, чем мы дышали кроме дыма и углекислоты. Та еще атмосфера была. Я говорил ребятам - мы на любой планете теперь выживем. Хоть в отряд космонавтов записывайся…
 
 
      Мы сидим в кабинете Полякова. В распахнутое окно налетает летний ветерок, настоянный на хвое гатчинских сосен. После таких рассказов хочется вдыхать этот воздух полной грудью и радоваться его обилию.
      Борис Александрович давно ушел со службы в запас. Живет и работает в доброй старой Гатчине инженером по строительству при одном из петербургских НИИ. Растит внука.
      Голубоглазое кругловатое лицо его улыбчиво и открыто, только быстрая мимика, слишком быстрая смена улыбок и хмурых гримас выдают в нем подводника, наигравшегося со смертью…
      Борис Поляков: - Иногда накатывала чудовищная тоска, и тогда казалось, будто на лодке вообще не осталось никого в живых и нам так и придется болтаться в океане, пока не перемрем. Ведь никаких звуков, выдававших присутствие экипажа, мы не слышали. Только один и тот же сводящий с ума плеск волн над головой. А что, если экипаж давно покинул лодку, а нас посчитали погибшими? Что, если лодка уже наполнилась водой и вот-вот канет в пучину?
      Чего только не приходило в голову. А время в темноте тянется особенно нудно.
      И вдруг однажды слышим слабый стрекот вертолета. Ну, тут воспрянули! Ищут, спасают… Спасут!
      Вертолет кружил явно над нами. Разумеется, мы ничего не знали о том, что там происходит, за стенками нашей темницы. Только строили свои догадки. Зато теперь по шуму вертолета могли определять время суток; работает - значит, день, затих - ночь…
      Смысл всех усилий спасателей сводился к тому, чтобы подать на лодку силовой кабель. Своей энергетики на К-19 не было. Реактор заглушен. И только 8 марта ценой невероятных усилий удалось дать питание на распредщит № 1, с которого и попытались провентилировать погорелый отсек. Но неудачно. Притихший пожар в нем снова разбушевался…
      Возобновившийся пожар стих сам собой. Но ушло еще десять суток на то, чтобы повторить попытку провентилировать отсеки. И только 18 марта, когда океан застыл в штиле и удалось наконец перекинуть на лодку электрокабель, мы услышали гул вентиляции, а потом долгожданный стук из Девятого. По азбуке перестукивания нас предупредили, чтобы мы выходили с закрытыми глазами. Иначе могли ослепнуть от непривычного яркого света. Потом взломали ломиками замок нашего люка».
      Это случилось на двадцать третьи сутки их чудовищной робинзонады. К тому времени на ногах держались лишь двое: капитан-лейтенант Поляков и еще один моряк. Остальных выносили на руках.
      Поляков с превеликим трудом одолел полсотни шагов до ракетного отсека. Там было устроено нечто вроде походного лазарета, где спасенные шесть часов отлеживались в тепле, прежде чем их переправили на плавучую базу «Магомед Гаджиев».
      Борис Поляков: - Эти шаги дались мне как десятикилометровый марафон. Свалился с одышкой… Потерял в весе двадцать восемь килограммов. Остальные тоже превратились в доходяг. Обросли бородами. Бороды в углекислой среде растут очень быстро. И ногти тоже как у обезьян… Самое противное, что у всех нас сразу же подскочила температура до 41-42 градусов. Это из-за перенасыщения организма углекислотой. В атмосфере десятого отсека потом, когда замерили, оказалось свыше шести процентов углекислого газа.
      У двоих - мичмана Мостового и одного матроса - скрючило конечности. Врачи говорили, что это от психической травмы, и обещали, что со временем пройдет.
      - Да уж, древние не ошибались: время-лучший лекарь! - заключил Поляков с таким видом и таким тоном, что становилось ясно - с этой минуты он отрешается от рассказанного и попытается снова забыть все ужасы того похода. Лет эдак на двадцать, как и было до сих пор.
      Борис Поляков и его товарищи -установили невольный рекорд выживаемости человека, рекорд силы духа. Они не готовились к нему специально… Испытание застало их врасплох. Они перенесли все виды голода, каким подвержен живой организм, - световой, кислородный, белковый, эмоциональный… Они не были подопытными кроликами. Они боролись. И установили рекорд, о котором не помышляли. Его не внесли в Книгу рекордов Гиннесса. О нем не писали в газетах. О нем было велено молчать.
      Молчание длилось двадцать лет. Для большинства из двенадцати человек это был срок, прожитый ими до рокового звонка аварийной тревоги.
      Трудно представить себе человека, который после той кошмарной автономки в десятом захотел бы снова влезть в теснину лодочного чрева, А Поляков… Он так и не ушел с подводного флота. Более того - искушал судьбу как никто, испытывая глубоководные обитаемые аппараты - боевые батискафы. Фортуну тронула его храбрость, и она даровала ему мирную жизнь в тихой и благостной Гатчине.
       Вместо эпилога
      
      В конце концов «Хиросиму» притащили в родной Кольский залив.
      В Москве и Питере бушевала весна, а здесь едва-едва повлажнел снег да дни чуть насытились солнечным светом.
      Тех, кого не схоронили в море, погребли в Кислой губе, что на окраине Полярного, подальше от родного гарнизона, чтобы не смущать боевой дух уходящих в море экипажей. Так рассудили премудрые политработники…
      Но сила отцовской любви и страдания была такова, что смогла растопить лед чиновного бездушия, смогла вырвать тело сына из вечной мерзлоты братской могилы.
      Главстаршина сверхсрочной службы Александр Васильев был перезахоронен. Его положили на почетном месте - рядом с фронтовиками, павшими при освобождении псковского села.
      Там, в штабных верхах, расщедрились и на орден. Посмертную Красную Звезду сына вручили Петру Васильевичу в военкомате. Да у него и своих их, фронтовых, было немало… И тут царапнули отцовское сердце. Оценили подвиг сына по неведомо кем составленной разнарядке: раз старшина - больше «Звездочки» тебе не положено. И это в пору брежневского звездопада, когда ордена летели направо и налево «в связи с… летием» и «за большие заслуги в деле повышения, укрепления, развития…».
      Ну да спасибо и на том, что главную просьбу уважили…
      Спасибо и на том, что не поспешили обвинить экипаж в аварии, в неправильных действиях, в плохой подготовке… Наградили даже тех, кто чином помладше, - Красной Звездой, кто постарше - Красным Знаменем.
      Тайно схоронили, тайно наградили. И велели молчать. Засекретили все бумаги и документы, связанные не только с самой аварией, 'но и со всеми обстоятельствами грандиозной спасательной операции. Вот только не смогли засекретить матросскую песню о «Хиросиме», и пошла она будоражить сердца по кубрикам и казармам, отсекам и каютам:
       Автономке конец, путь на базу домой,
       Тихо лодку глубины качают.
       Спит Девятый отсек, спит пока что живой, Только вахтенный глаз не смыкает.
       О чем думал тогда, может мать вспоминал,
       Зов друзей или очи любимой.
       Только запах чужой вдруг мечты оборвал.
       Газ угарный несет шлейфы дыма…
       Те, кто спал, кто мечтал, и кто вахту держал По постам боевым разбежались.
       А в Девятом кто встал, кто услышал сигнал, За себя и за лодку сражались.
       Отзывается в сердце на каждый удар,
       Рядом гибнут свои же ребята.
       И открыть бы, да нет, смерть войдет и сюда.
       И седеют от крика в Девятом.
 
       Встаньте все, кто сейчас водку пьет. Замолчите и выпейте стоя.
       Наш подводный, ракетный, наш атомный флот
       Отдает честь погибшим героям.
 
       После того пожара атомная подводная лодка К-19 получила на флоте прозвище «Хиросима»…
 

КАК ПОГИБАЮТ СУБМАРИНЫ

       21 октября 1981 года. Среда, 19.00. Японское море.
       Борт дизельной торпедной подводной лодки С-178.
      Если что и предвещало несчастье, так это день выхода в море - понедельник. Да еще крыса, выскочившая вдруг в штурманской рубке. Как и подобает настоящей корабельной крысе, почуявшей беду загодя, она принялась метаться по выгородке совершенно беспричинно, а потом нырнула в трюм центрального поста… Разумеется, ни штурман капитан-лейтенант Левук, ни инженер-механик капитан-лейтенант Валерий Зыбин, наблюдавшие крысиные пируэты, не увидели в них ничего зловещего. Смешно чего-то опасаться в штилевом почти море. Да и выход был пустяковый - сутки в полигоне, сутки на замер шумности - и домой.
      Лодка С-178 возвращалась в надводном положении. Огни Владивостока, рассыпанные по сопкам, манили своей близостью. Маяк острова Русский привычно посылал им свои четкие проблески…
       Борт С-178. 19.30.
      Старший помощник командира капитан-лейтенант Сергей Кубынин приказал радиотелеграфистам запросить у оперативного дежурного базы «добро» на проход боновых ворот. Разрешение было получено необычно быстро - через пять минут. Кубынин доложил о том командиру - капитану 3 ранга Маранго и поспешил с мостика вниз, во Второй отсек составлять график вахт на стоянке в базе. Пока шел ужин и боевая тревога при входе в узость не была объявлена, можно было еще успеть зачитать по общей трансляции список заступающих на дежурство по кораблю. Каюта старпома была занята - в ней отдыхал старший на борту начальник штаба бригады подводных лодок капитан 2 ранга Каравеков. Старпом устроился в кают-компании, где капитан-лейтенант-инженер Тунер и лейтенант-инженер Ямалов допивали компоты, торопясь покончить с ужином до ревуна боевой тревоги. Кубынин пригласил в кают-компанию и строевого старшину Зыкова, чтобы вместе уточнить список.
      В эти минуты - на берегу - оперативный дежурный ушел тоже на ужин, оставив за себя мичмана. Мичман не знал, что в базу входит подводная лодка, и на свой страх и риск разрешил выход из гавани большому судну - рефрижератору № 13. Рефрижератор уходил надолго в южные моря, и потому многие рыбаки, включая стоявшего на мостике Курдюкова, крепко прощались с берегом. Говоря проще - были пьяны.
      До катастрофы оставались считанные минуты…
 

19,40 - 19.45.

 
      Инженер-механик С-178 капитан-лейтенант Валерий Зыбин рослый парень. Родом из Казахстана. Видимо, кому-то из прабабок плеснули в жилы степной крови: в зыбинском лице - в разрезе глаз и скулах - едва заметны азиатские черты. Женат, двое малых детей. Гитарист, охотник, фотограф. Выпускник Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища. В должности два года. В море вышел вскоре после операции - вырезали фурункул, только что сняли швы…Право, этот парень стоит того, чтобы знать о нем подробнее…
      Сразу после ужина, пока не заверещали ревуны боевой тревоги «По местам стоять! К проходу узкости!», Зыбин возлез на мостик выкурить сигарету Здесь уже была полна коробушка; помимо тех, кого обязывала быть наверху служба - командира, вахтенного офицера, боцмана на вертикальном руле, рулевого-сигнальщика, - вовсю дымили замполит капитан-лейтенант Дайнеко, штурман капитан-лейтенант Левук, доктор -старший лейтенант медслужбы Григоревский.
      Покачивало. Погода начинала портиться. Но это никого не волновало: слева по борту проплывал берег, густо раззолоченный огоньками Владивостока.
      Лодка шла под дизелями: правый работал на винт, левый вращал электромотор в режиме генератора. Чтобы приток воздуха к дизелям был хороший, переборочные двери между Третьим, Четвертым и Пятым отсеками были распахнуты - «на просос». Потом и это сыграет свою роковую роль.
      Зыбин встал под козырек ограждения рубки, достал сигареты. Вдруг боковым зрением уловил высокую тень, быстро заслонявшую береговые огоньки. Услышал вопль командира:
      - Право на борт!!!
      Тень стремительно надвигалась. Теперь уже видно было, что это носовая часть огромного судна - океанского рефрижератора.
      Вахтенный сигнальщик, старший матрос Ларин, успел навести фонарь Ратьера на надстройку судна и отбарабанил тревожную дробь. Он так и держал свой прожектор -до последнего! - наведенным в лоб надвигающейся громаде. Как будто мог остановить ее лучом.
      Удар!
      Кованый форштевень рефрижератора ледокольного типа взрезал левый борт субмарины почти у самой кормы. Острый штевень буквально въехал в электромоторный, Шестой отсек. От удара лодка накренилась так, что черпанула рубочным люком. Все, кто стоял на мостике, полетели в воду - в стылую бездну осеннего моря.
      Секунд через пятнадцать лодка скрылась в черной воде. С борта рефрижератора свесилась чья-то голова:
      - Эй, внизу! С какого ботика? Черти вас носят!…
      Там с пьяных глаз решили, что напоролись на портовый буксиришко.
      Прошла добрая четверть часа, прежде чем с рефрижератора в воду полетели спасательные круги. Затем не спеша спустили шлюпку В ней была груда весел и только одна уключина!… Тогда спустили моторный баркас, но движок не завелся. На месте затонувшей субмарины клокотали воздушные пузыри…
      Первым утонул сигнальщик -старший матрос Ларин: он не умели плавать. Его тело водолазы нашли илом рядом с корпусом лодки. С рефрижератора сбросили плотик, но его быстро отнесло течением. Подводники держались в ледяной воде больше получаса. Старший лейтенант Соколов, вахтенный офицер, подбадривал матросов:
      - Держитесь кучнее, ребята! Не дрейфь, всех подберут!
      Но его самого отнесло от рефрижератора волнами. Больше его никто не видел. Не нашли и тела.
      Замполит Дайнеко отдал свой круг матросам, сам держался на надувном жилете. Командир лодки Маранго вцепился в боцмана: оба чуть не утонули. Их подняли первыми.
      …В течение часа на рефрижератор № 13, чей нос был смят в гармошку, а форпик затоплен, подняли всех, кого выбросило с мостика, за исключением трех утонувших: старшего лейтенанта Алексея Соколова (окончил Тихоокеанское военно-морское училище с золотой медалью), старшего матроса Ларина и еще одного подводника. Спасенных прогрели в душе и напоили горячим чаем. Командира лодки сняли с борта вертолетом и доставили в штаб флота к руководителю спасательной операции вице-адмиралу Рудольфу Голосову. Но что он мог ему сообщить?!
       19.45. Траверз острова Скреплева. Борт С-178.
      Зыбина подбросило и прижало водой к крыше ограждения мостика, током воды его втянуло в шахту верхнего рубочного люка. Нечего было и думать, чтобы его задраить. Вода низвергалась сплошным потоком. В стальном колодце нижнего рубочного люка механик застрял вместе с матросом Мальцевым, который кинулся навстречу из центрального поста в рубку герметизировать отсек. Оба застряли плотно и безнадежно - ни туда, ни сюда. Зыбин уже начал задыхаться в мощном потоке студеного водопада, но все же чудом проскользнул вниз, и матрос Мальцев, сбив стопор крышки, успел захлопнуть люк. Море осталось наверху, навалившись всей смертоносной тяжестью на литой кругляш, перекрывший вход в лодку
      В центральном посту стояла непроглядная темень. Тускло фосфоресцировали циферблаты глубиномеров. Палуба уходила из-под ног с дифферентом на корму и креном на левый борт. Кто-то тряс Зыбина за плечо.
      - Товарищ командир, что случилось?… Товарищ командир…
      Механик узнал голос старпома Кубынина, впотьмах принявшего его за Маранго. Но ответить ничего не смог. Стоял, застыв в шоке. Смотрел на глубиномеры. Одна из стрелок показывала 6 метров. «Ерунда, - подумал Зыбин, - придавило форштевнем. Сейчас выплывем, и крен отойдет».
      Но крен не отходил. Никто не подозревал, что лодка уже лежала на грунте в мягкой подушке придонного ила с восьмиградусным дифферентом на корму и двадцатидвухградусным креном на левый борт.
      - Валера, ты? - ощупал его в темноте старпом.
      -Я
      - Надо дуть цистерны правого борта - крен спрямить!
      - Эй, в отсеке! Есть кто живой?!
      Откликнулись старшие матросы Мальцев и Ананьев.
      Взвыл в трубопроводах сжатый воздух. Но лодка не шелохнулась. Слышно было, как бурлил за бортом воздух, бесполезно уходя в море через клапаны вентиляции, приоткрывшиеся от удара.
      Никто не знал, где пробоина. В трюме центрального поста хлестала вода. Зыбин предположил - лопнула уравнительная цистерна. Решили дать противодавление. На всякий случай решили запросить первый отсек.
      - Первый, какая глубина?
      - Тридцать два метра…
      - Вы, что, охренели? Продуйте глубиномер!
      Через минуту доклад:
      -Продули. Все равно тридцать два!
      Зыбин повернул маховичек воздуха высокого давления. В отсеке засвистело. Заложило уши. Поплыли голоса, сделалась кукольной, как у Буратино в мультиках.
      - Мех, где аварийные фонари? - Спросил Кубынин, все еще не веря, что они здорово влипли.
      По закону подлости все аккумуляторные фонари собрали на подзарядку в дизельный отсек. Но ни Пятый, ни смежный четвертый - жилой аккумуляторный отсек - признаков жизни не подавали.
 

Старпом Кубынин

 
      Сергей Михайлович Кубынин коренной приморец. Родился в 1954 году. Ровесник своей подводной лодки. Окончил ТОВМУ по минерской специальности. Службу начал сразу командиром боевой части на ракетной дизельной подводной лодке. Женат. Трехлетняя Леночка. \Чемпион училища по морскому многоборью. Часы от главкома за призовую торпедную стрельбу. Характер - рисковый: уже тонул в Амурском заливе, перевернувшись на резиновой шлюпки. Разбил под Ригой свой «москвич» - скапотировал и перевернулся четыре раза. Отделался синяками. Инспектор ГАИ сказал: «Ну, моряк, в двух рубашках родился!». Внешне похож на молодого Михаила Ульянова. Спокоен, обстоятелен, сдержан.
      
      …В момент удара Кубынин сидел в кают-компании и составлял с главстаршиной Зыковым список дежурств, которым - увы! - не суждено было состояться.
      Тряхнуло. Повалило. Загремела сыпавшаяся со стола посуда. Погас свет. Первая мысль: «Выскочили на мель!»
      - Старпом, что случилось?! - закричал из каюты начальник штаба. Кубынин, не дожидаясь, когда отойдет крен, выбрался из-за стола и кинулся в центральный пост. С трудом отдраил переборочную дверь и угодил под водопад из шахты рубочных люков. В кромешной тьме принял механика за командира. Дальше стояли в центральном посту рука об руку - боролись за живучесть.
      Итак, лодка лежала на грунте. Трюм центрального заполнялся водой, несмотря на то что давление в отсеке повысилось на три атмосферы. Вода хлестала и из Четвертого отсека. Видимо, он заполнился до предела. Кубынин с болью подумал, что там осталось четырнадцать человек.
 

20.20.

 
      Ясно было, что Третий, центральный отсек не отстоять.
      - Все во Второй отсек! - скомандовал Кубынин. Сам он перелез в сухой отсек последним - когда вода поднялась уже вровень с комингсом круглой переборочной двери. Задраили лаз и тут же закашлялись от едкого дыма:«механические» офицеры Тунер и Ямалов только что потушили бушевавший здесь пожар, но воздух в отсеке сделался такой, что впору было натягивать дыхательные маски. Кроме трех офицеров (Ямалова, Тунера, Иванова) во Втором отсеке находились еще два электрика. Кубынин решил немедленно перевести всех в носовой торпедный отсек - отсек живучести, или, как еще его называют, отсек-убежище, снабженный всем необходимым для связи с поверхностью и выхода из аварийной лодки. На стук и запрос старпома из Первого откликнулись не сразу. Прошло минут десять, пока сквозь переборку не проник голос акустика Федулова:
      - Чего надо?
      Федулов стоял у рычага кремальеры и никого к люку не подпускал.
      - Ну их на… - рычал он. - Сами из-за них погибнем!
      Кубынин требовал, чтобы к переборке подозвали начальника штаба. Но Каравеков не подходил. Положение было безвыходным в прямом смысле слова - из Второго отсека на поверхность не выйдешь. Центральный пост затоплен. В нос - не пускают. Дышать гарью становилось все труднее. К тому же пожар мог возобновиться. Федулов чувствовал себя за толстенной переборкой недосягаемым и потому преотчаянно дерзил старпому. Кубынин в бессильном гневе рвал рычаг кремальеры.
      Сам ведь учил: аварийный отсек борется до конца. Но в упорстве Федулова было нечто иное, чем следование главной подводницкой заповеди. Ненависть к старпому, давнему своему притеснителю, да страх за собственную жизнь (он был уверен, что во Втором все еще бушует пожар), заставляли его висеть на рычаге кремальеры. Кубынин недоумевал: почему делами в отсеке правит матрос 7Почему молчит начальник штаба капитан 2 ранга Каравеков?
      По подволочным трубопроводам метались ошалевшие от дыма мокрые крысы…
 

В первом отсеке

 
      В Первом отсеке, когда рефрижератор врезался в лодку, ужинали торпедисты и приписанные к их баку метристы, трюмные и акустики. Раскладной столик с посудой полетел под стеллажные торпеды, погас свет, и всех швырнуло на задние крышки торпедных аппаратов. Удара о грунт никто не почувствовал. Только со свистом пошел по вдувной вентиляции воздух. Магистраль перекрыли.
      Распахнулась переборка, и в круглую дверь пролез начальник штаба. Был он бос и бледен, держался рукой за больное сердце. Каравеков с трудом лег на подвесную койку и отдал единственное распоряжение: «Выпустить аварийный буй». Матросы открутили стопор, и большой красный поплавок с телефонной трубкой внутри всплыл на поверхность.
      Дверь за Каравековым задраили и никого больше не впускали.
      Командир отделения метристов старшина 2-й статьи Лукьяненко снял трубку межотсечного телефона прощелкал переключателем по всем семи позициям. Отсеки молчали - третий, четвертый, пятый, шестой… Вдруг откликнулся последний - кормовой - седьмой. Ответил закадычный друг Лукьяненко Слава Костылев, командир отделения трюмных.
      - Серега, как у вас? - Спросил Костылев.
      - Нормально. А у вас?
      - Нас топит. - Ответили из Седьмого.
      - Сколько у вас народу? Включайтесь в идашки!
      - Четверо нас. У Рябцева нет идашки.
      - Ребята, - кричал Лукьяненко. - Затапливайте отсек и выходите через аварийный!
      Чтобы открыть аварийный люк, нужно было сравнять давление в отсеке с забортным. Для этого надо было частично затопить отсек. Но на клапане затопления не оказалось барашка. Того самого барашка, за который хватаются пальцы, чтобы провернуть шток клапана. Кто и зачем его снял, кому он помешал? Теперь эта копеечная деталька стоила целых четыре жизни!
      - Ребята, - орал в трубку Лукьяненко, - топите отсек через любое отверстие!
      Поздно. Матросы стояли по пояс в воде. В темноте не удалось найти приставной трап к тубусу люка. Костылева подсадили на руках. Тот бил кувалдой в рукоятку запора, но открыть так и не смог. От деформации прочного корпуса - удар рефрижератора был слишком силен - запор заклинил намертво. Позже, когда лодку поднимут, даже сверху люк отдраили с превеликим трудом - ломом.
      На исходе сороковой минуты телефонная мембрана донесла до Лукьяненко слабый голос Костылева:
      - Серега, прощай… Дышать больше нечем…
      И всплеск воды - швырнул трубку в воду.
      Их так и нашли, всех четверых, под тубусом аварийного люка. Единственное, что они успели сделать - выпустить кормовой буй, и тот вкупе с носовым четко обозначил на поверхности положение затонувшей субмарины.
       21 октября. 20.30. Борт С-178.
      Прошло уже два часа, а переборочную дверь в Первый отсек им так и не открывали. Кубынин почти отчаялся: ведь не вышибешь же 300-килограммовую круглую дверь из литой стали. Сколько ни рвал рычаг кремальерного запора - стальная кривулина толщиной с руку не подалась ни на миллиметр. Видимо, с той стороны сунули под зубчатку болт. И тут он услышал голос старшины 2-й статьи Сергея Лукьяненко. С Лукьяненко у старпома, несмотря на огромную разницу в служебном положении, отношения были почти приятельские. Их связывала общая страсть к автомобилям.
      - Сережа! - прокричал Кубынин тезке. - Будь другом - открой!
      И Лукьяненко открыл.
      Взбешенный старпом ворвался в отсек.
      - Где начальник штаба?
      Ему кивнули на койку, где, поджав под себя босые ноги, лежал Каравеков. Кубынин поостыл.
      - Что, Владимир Яковлевич, плохо? - Спросил старпом.
      - Плохо… Сердце прихватило.
      Каравеков вообще не отличался здоровьем. Весь недолгий поход глотал таблетки. Он уже, как неделю списался на берег, но в штабе упросили сходить в море в последний раз…
      Старпом схватил телефонную трубку - надо было срочно позвонить в Седьмой отсек, растолковать задраившимся там матросам, как выходить из лодки. Но мембрана доносила только бульканье пузырей. Эх, впустили бы в отсек на часок раньше! Старпом не сомневался, что смог бы помочь отрезанным подводникам дельным советом. Однако надо было думать теперь о живых… Их в носовом отсеке скопилось тридцать две души. Люк между первым и вторым оставили открытым.
      Во Втором каким-то чудом еще светилась лампа-переноска. Но скоро погасла, когда центральный пост затопило полностью. Теперь мрак едва рассеивала только крохотная лампочка подсветки вольтметра на панели радиосигнального устройства (РСУ). Командир боевой части связи и радиотехнической службы капитан-лейтенант Иванов установил связь с поверхностью (носовой буй работал как антенна). Сверху из мира живых, им сообщили, что на подходе спасатели «Жигули» и «Машук», а главное - спасательная подводная лодка «Ленок». Спешат также большой противолодочный корабль «Ворошилов» с вертолетом на борту и катер командующего Тихоокеанским флотом «Тайфун». В отсеках приободрились.
      - Спасут, ребята! - сказал старпом. - Только без паники! Иначе хана.
      Предупреждение это относилось в первую очередь к радиотелеграфисту Пашневу (москвичу) и рулевому-сигнальщику Хафизову которые нервничали больше всех. Тем временем механик Зыбин пересчитал дыхательные аппараты. Не хватало десяти «идашек». К тому же некоторые гидрокомбинезоны оказались прогрызенными крысами.
      Сообщили на поверхность, что для выхода из лодки необходимо еще 10 комплектов. Сверху их пообещали передать через торпедные аппараты, как только придет «Ленок» с водолазами.
      …На связь с поверхностью выходили по радиотелефону через каждые 30 минут. Но к шести утра разыгравшийся шторм оборвал буй-антенну и приемник замолк, проверили аварийные провизионный бачки - пусты. Это уж как водится, увы, почти на всех подлодках. Сгущенка и галеты из неприкосновенного запаса - «законная» добыча годков. Нашли три кочана капусты, и, несколько банок консервированной свеклы. Из сухой провизионки во Втором отсеке достали крупу и несколько пачек макарон. Грызли все это потихоньку, прислушиваясь к шуму винтов над головой.
      22 октября 1981 года. 12.00. Борт С-178.
      Глубина 32 метра, крен 22 градуса на левый борт. Дифферент 8 градусов на корму
      Старпом и механик, посовещавшись, решили выпустить кого-нибудь наверх для связи со спасателями. Выбор пал на капитан-лейтенанта Иванова. В помощь довольно щуплому связисту снарядили здоровяка-алтайца старшего матроса Мальцева. Одели их в гидрокомбинезоны, навьючили баллоны индивидуальных дыхательных аппаратов (ИДА -«идашки»).
      Подготовили для выхода подводников 4-й торпедный аппарат (верхняя труба по правому борту).
      - Ребята, вылезете - простучите три раза, - наставлял их Кубынин. - По этому сигналу закрываем переднюю крышку Будьте осторожны, чтобы не защемило. Тогда и вам хана, и нам.
      Первым, как более сильный, влез Мальцев, следом Иванов. За ними задраили заднюю крышку, простучали: «Как самочувствие?», стуком ответили: «Нормально». Им простучали два раза, что означало: «Открываем переднюю крышку!»
      Иванов и Мальцев напряглись в ожидании удара. Чтобы бешеный поток врывающегося моря не смыл их к задней крышке, оба прижались к нижней стенке растопырили руки-ноги и пригнули головы.
      Этом паре старпом приказал вытолкнуть буй-вьюшку, прицепив ее к волнорезному щиту карабином. Как позже выяснилось буй-вьюшка зацепилась в нише торпедного аппарата и наверх из нее вышла лишь небольшая петля. За нее Иванов и Мальцев держались какое-то время, чтобы хоть как-то соблюсти режим декомпрессии. Затем оба всплыли. Их подобрали и быстро отправили в лазарет.
       22 октября. 20.00. Борт С-178.
      Сверху по-прежнему никаких сигналов. Настроение резко упало. Дрожали от холода, сбились на койках в тесные группки. Натянули ватники, шинели, одеяла. Кое-кто пошарил в каютах Второго отсека, и матросы разжились офицерскими тужурками и кителями. Гадали: удалось ли Иванову с Мальцевым выйти на поверхность? А если удалось, то подобрали ли их стоящие суда?
      Кубынин уверял, что в заливе сейчас сосредоточены все спасательные силы флота, что к утру обязательно подадут воздушные шланги. Ему плохо верили. Больше всех хандрили Пашнев и Хафизов. Остальные первогодки - матросы Анисимов, Шарыпов, Носков держались хорошо. Старпом велел «слабакам» облачаться в гидрокомбинезоны. В помощь им назначил старшего матроса Ананьева, старшину команды трюмных.
      Кубынин тщательно проинструктировал троицу: не торопитесь всплывать! Заберитесь на рубку и сделайте там выдержку - все-таки метра на три-четыре поближе к поверхности. Но Пашнев и Хафизов были так перепуганы, что почти ничего не воспринимали.
      Они вышли, Ананьев дал три условных стука - один за всех. Больше их не видели… Вероятно, на поверхности их просто не заметили в вечерних сумерках. К тому же из-за сильного волнения все суда отвели от места катастрофы за остров Скреплева Акваторию освещали световыми бомбами, сбрасываемыми с вертолетов. Всех троих унесло в океан.
       22 октября. 21.00. БортС-178.
      Спустя полчаса после выхода второй группы по корпусу носового отсека постучали наконец водолазы. Это подошла и легла на грунт в 50 метрах от затонувшей «эски» спасательная подводная лодка «Ленок».
      Водолазы засунули в открытую трубу торпедного аппарата четыре ИДА с комплектами гидрокостюмов. В одной из «идашек» нашли записку: «По получении всех аппаратов ИДА будете выходить из торпедных аппаратов методом затопления отсека. От волнорезных щитков протянут трос на «Ленок». Вас будут встречать водолазы. Ждите еще две кладки». Старпом спрятал записку в нагрудный карман кителя - отчетный документ. С этой минуты он завел что-то вроде вахтенного журнала, записывая распоряжения сверху и свои приказания на чистых страницах инструкции к ИДА.
      Новой кладки долго не было. Шла вторая ночь на грунте. Регенерация работала плохо. Она иссушила воздух так, что матросы жаловались: «пересыхает в груди», «легкие подсушило».
       Давал знать о себе и холод. Чтобы занять людей и скоротать время, механик и Тунер организовали замер давления в баллончиках «идашек». Давление в норме. Это слегка успокоило народ. Старпом разыскал «шильницу»(лоская жестяная фляжка для спирта, на языке подводников «шила») и разлил для «сугрева» по 20 граммов на брата. Подводники повеселели.
      Потом Кубынин нашел во Втором отсеке коробку с жетонами «За дальний поход». Пришла мысль: вручить их вместе со знаками классности нынче же, прямо здесь, в аварийной лодке, на дне Японского моря. Как-никак, а все они сдавали сейчас самый страшный экзамен - на выживание.
      Старпом надел командирскую фуражку с золотыми «дубами» на козырьке и стал выкликивать отличившихся:
      - Старшина 2-й статьи Лукьяненко!
      -Я!
      - Ко мне!
      Механик держал пальцами клеммы разбитого аварийного фонаря, направив лучик на старпома.
      - От имени главнокомандующего ВМФ награждаю вас жетоном «За дальний поход».
      - Служу Советскому Союзу!
      - Старший матрос Кириченко.
      - Я!
      - За смелые и решительные действия объявляю вас специалистом 1-го класса!
      Достав из кармана коробочку с корабельной печатью, Кубынин при свете аварийного фонаря вписал в военный билет новую классность и скрепил подпись гербовым оттиском.
      Матросы весело загудели. 23 октября. 3.20. Борт С-178. Посовещавшись с механиком, Кубынин решил выпустить третью группу. Соображения были такими:
      1. Надо, чтобы вышедшие поторопили спасателей со второй кладкой.
      2. Начальнику штаба становилось с каждым часом все хуже и хуже: пока может двигаться -пусть выходит.
      3. «Чем меньше народа, тем больше кислорода».
      Кроме Каравекова в третью партию включили командира моторной группы лейтенанта-инженера Ямалова (новичок, только что из училища) и акустика матроса Микушина, конченого пьяницу и нытика (взяли его в поход последний раз перед списанием на берег и отправкой домой). Всех троих одели в гидрокомбинезоны, зажгутовали.
      - Владимир Яковлевич, - просил старпом, - скажите там, наверху что нам нужно еще шесть «идашек». Пусть ускорят подачу!
      Первым в узкую шестиметровую трубу забрался Ямалов, ему в ступни уткнулся головой Микушин, затем вскарабкался Каравеков, но тут же вылез обратно. Он хватался за сердце и быстро переключал аппарат на «атмосферу». Его разжгутовали, дали отдышаться. Начальник штаба был бледен. Капли пота дрожали на стеклах маски.
      - Ну, что, Владимир Яковлевич, вперед?!
      - Вперед…
      Это было последнее его слово…
      Каравеков влез в аппарат. За ним. задраили крышку. Дважды раздался троекратный стук. Вышли! И тут же застучали в корпус водолазы. Копались они часа три,затем дали сигнал: «Закрыть переднюю крышку открыть заднюю».
      Повернув 42 оборота ключом «розмахом», старший торпедист Кириченко распахнул заднюю крышку и отпрянул: из трубы осушенного аппарата торчали ноги Каравекова, обтянутые мокрой резиной. Начальник штаба не подавал признаков жизни.
      Снова потухли глаза, поникли головы. Покойник в отсеке…
      Из трубы торпедного аппарата достали еще четыре «идашки», два аккумуляторных фонаря и резиновую сумку с консервами и соками. Есть никому не хотелось, несмотря на то что истекали вторые сутки.
      - Ешьте, ребята! - настаивал старпом. - Иначе сил не хватит на выход.
      После приема второй кладки выяснилось, что теперь «идашек» хватает на всех (нашли еще несколько во Втором отсеке). Теперь можно выходить всем!
      Простучали водолазам: «Готовы к выходу». Но те, видимо, не поняли - ответили двумя ударами: «Закрывайте крышку». Разумеется, они не знали, что подводники разыскали в отсеке новые аппараты и теперь у них полный комплект. Как договорились ранее, спасатели намеревались передать третью кладку и потом недоумевали, почему в отсеках готовы к выходу. Водолазы настойчиво требовали закрыть переднюю крышку, а Кубынин с не меньшей настойчивостью отстукивал: «Готовы к выходу». Эта перепалка длилась добрых полчаса. Наконец водолазы стукнули один раз: «Выходите».
       23 октября. 15.00. Борт С-178.
      Стали готовить отсек к затоплению. Все надели гидрокомбинезоны. Отсек начал заполняться водой. Это были самые тягостные и самые мучительные часы. И без того плотный воздух сжимался все больше. Дышать стало очень трудно. Вредные газы, наполнявшие в преизбытке отсечный воздух, стали еще токсичнее, еще вреднее. Темнело в глазах, кружилась голова. А вода, обжимая ноги, живот, грудь, медленно подступала к подбородку.
      Зыбин подплыл к Кубынину
      - Ну что, Серега, давай открывать крышку
      За рукоять «розмаха», открывающего переднюю крышку взялся сам старпом, потом его сменил Кириченко, затем Лукьяненко. Надо было сделать 42 оборота, но каждый проворот ключа стоил невероятных сил: градом катил холодный пот, чернело в глазах. Сказывалось отравление углекислотой. С облегчением убедились, что воздух, сдавленный в отсеке, никуда не травится. Открыли заднюю крышку Теперь отсек сообщался с морем напрямую - через трубу торпедного аппарата № 3.
      - Ну пошли, мужики! - скомандовал старпом.
      Пошли, как стояли на стеллажной торпеде: Шарыпов, Тунер…
      Едва Тунер, окунувшись с головой в воду вполз в торпедную трубу как в маску ему уткнулись ступни Шарыпова. Матрос пятился. Он вылезал обратно. Тунер вынырнул, а вслед за ним в воздушной подушке появилась и голова Шарыпова. Шарыпов переключил аппарат на «атмосферу» и отрывисто выкрикнул:
      - Аппарат… завален… «идашками»…
      Так вот почему водолазы упорствовали: они сделали третью кладку! Теперь выход в море забит тяжелыми «идашками».
      Матрос Киреев не вынес этого известия и потерял сознание. Его не стали разжгутовывать - бесполезно. Вода стоит выше груди. Ему поддули из баллончика гидрокостюм, и Петя Киреев лежал на воде, как резиновый матрас. Старпом подгреб к механику:
      - Валера, попробуй стащить «идашки» сюда или вытолкнуть за борт.
      Зыбин нырнул в трубу пополз вперед. Из-за положительной плавучести его все время прижимало к своду аппарата. На тренажерах такого не было. Там труба заполнялась чуть выше половины и ползти было куда легче. Подергал первую суму с «идашкой» - ни туда, ни сюда. Неужели все? Конец? Так глупо…
      Зыбин уперся ногами, подтянулся за направляющую для торпед и головой - молясь и матерясь - выпихнул все три сумы за борт. В глазах вспыхнули огненные искры. Подумал: «Теряю сознание», но, присмотревшись, догадался - искрит планктон. Возвращаться в отсек не было смысла: воздух в баллончиках на пределе.
      Зыбин дал три удара - «выход свободен» и вылез из трубы в нишу торпедного аппарата.
      …Услышав три зыбинских удара, в отсеке возликовали и едва не закричали: «Ура!» Путь к жизни свободен! Один за другим подводники приседали и ныряли в трубу Самым последним, как и подобает командиру корабля, покидал отсек старпом. Кубынин посветил фонарем - все ли вышли? Все. Лишь плавал, поддерживаемый надувным костюмом, Петя Киреев. Кубынин попробовал притопить его и впихнуть в аппарат. Матрос не приходил в сознание, а проталкивать бездвижное тело целых шесть метров по затопленной трубе Сергей не решился. Он и без того чувствовал себя на пределе сил. Отравленная кровь гудела в висках и ушах, ныло в груди лопнувшее легкое. С трудом прополз по трубе. Выбрался на надстройку, огляделся: никого нет. (У водолазов как раз была пересменка). Решил добраться до рубки и на ее верхотуре выждать декомпрессионное время, а затем всплыть на поверхность. Потом потерял сознание. Его чудом заметили с катера…
      Сергей пришел в себя в барокамере на спасателе «Жигули». В вену правой руки была воткнута игла капельницы, но боли он не ощущал - лежал в полной прострации. Врачи поставили ему семь диагнозов: отравление углекислотой, отравление кислородом, разрыв легкого, обширная гематома, пневмоторакс, двусторонняя пневмония…
      По-настоящему он пришел в себя, когда увидел в иллюминаторе барокамеры лица друзей и сослуживцев: они беззвучно что-то кричали, улыбались. Ребята, не боясь строгих медицинских генералов, пробились-таки к барокамере…
      Потом был госпиталь. В палату к Кубынину приходили матросы, офицеры, медсестры, совсем незнакомые люди; жали руку благодарили за стойкость, за выдержку за спасенных матросов, дарили цветы, несли виноград, дыни, арбузы, мандарины. Это в октябрьском-то Владивостоке! Палату где лежал Кубынин, прозвали в госпитале «цитрусовой»… Сергея огорчало только одно: комбриг изъял у него корабельную печать, особисты-чекисты забрали вахтенный журнал, а с кителя кто-то отцепил жетон «За дальний поход» и отвинтил командирскую «лодочку»…
      Через несколько дней после того, как С-178 обезлюдела под водой, во втором отсеке вода медленно подобралась к кабельным трассам батарейного автомата и тот снова вспыхнул. Глубоко под водой в отсеке погибшей подводной лодки полыхал поминальный костер…
 

КОМАНДИР УХОДИТ ПОСЛЕДНИМ…

      Такого еще не было… Тонул атомный подводный ракетоносец. Тонул медленно и мучительно. На его борту было четыре трупа и один живой человек. Трупы лежали в отсеках. Живой - стоял на мостике и смотрел как неотвратимо уходит под воду широкий и округлый нос атомарины. Это был командир.
      Ни одному кораблю в мире не пришлось столкнуться с тем, что выпало на долю атомной подводной лодке К-219, ибо в мире не было более опасного корабля, чем тот, которым командовал капитан 2 ранга Игорь Британов. Это был престранный гибрид ракетодрома и подводной лодки, (как впрочем и все другие корабли подобного проекта) начиненный торпедами и ракетами, ядерными реакторами и атомными боеголовками. Помимо нескольких центнеров прессованного тротила и оружейного плутония, а также урановых стержней, то есть веществ взрывающихся и радиирующих, он нес в себе тонны серной и азотной кислот, тонны жутчайшего по своей едкой силе окислителя ракетного топлива - гептила. Все, что было создано человеческой цивилизацией для устройства конца света, все это было плотно втиснуто, вбито в отсеки и закачано в баки, перевито трубопроводами высокого давления, кабелями мощных электротоков, магистралями перегретого пара да еще помещено с доброй сотней людей под многотонный пресс океана.
      Корабль назывался подводным крейсером стратегического назначения К-219. Стратегическое назначение его состояло в том, чтобы в первые минуты весьма возможной войны выпустить по Вашингтону, Сан-Франциско, Детройту шестнадцать баллистических ракет с наименьшим подлетным временем. Примерно такие же ракеты только американские были нацелены на Москву, Киев, Севастополь из Турции, Германии и Великобритании.. Собственно, из-за этого ракетоносцу Британова и пришлось крейсировать в Саргассовом море. Это был ответный ход в дьявольских шахматах Холодной войны. «Размещение ядерных ракет ближнего радиуса действия в Европе поставило советских стратегов в трудное положение, - свидетельствует американский аналитик. - Впервые Кремль оказался в пределах досягаемости ядерного оружия, когда ракета могла достичь своей цели прежде, чем советские лидеры узнали бы о ее запуске. Чтобы компенсировать эту угрозу, Советский Союз послал свои подводные лодки с ядерными ракетами на борту курсировать в непосредственной близости от побережья Америки… Советские лидеры полагали, что если обе столицы подвергнутся одинаковой угрозе уничтожения, то равновесие будет восстановлено».
      На таком вот стратегическом фоне и разыгралась эта небывалая морская трагедия.
      Сообщение ТАСС, как всегда в таких случаях было обтекаемо и подловато:
      «Сегодня утром, 3 октября, на советской атомной подводной лодке с баллистическими ракетами на борту в районе примерно тысяча километров северо-восточнее Бермудских островов в одном из отсеков произошел пожар… На борту подводной лодки есть пострадавшие. Три человека погибли».
      Можно было подумать, что имена этих трех составляют государственную тайну.
      Не составляло никакой государственной тайны и то, что на подводном крейсере взорвалась ракетная шахта. О причинах взрыва спорят и по сей день. Но тогда командиру корабля было не до дебатов. Оранжевый смертельный дым расползался по ракетному отсеку, похожему на колоннаду древнеегипетского храма. А гептил, по сути дела концентрированная азотная кислота, пожирал абсолютно все на своем пути - медь, пластмассу, металл и самое главное - сталь других ракетных шахт и прочного корпуса со скоростью миллиметр в час.
      Никто не знал, как бороться с такой напастью. Инструкции, составленные, казалось, на все случаи жизни, совершенно не предусматривали такой поворот событий. Взрыв топливного бака ракеты? Абсурд! Вероятность близкая к нулю. Но ведь не зря говорят: и не заряженное ружье раз в год стреляет. Вот оно и пальнуло. С распространением смертельных паров стали бороться так же, как и с объемным пожаром, тем паче, что в ракетном отсеке вскоре вспыхнуло пламя. Оба ракетных отсека загерметизировали, заглушили оба атомных реактора, за что пришлось заплатить жизнью матроса Сергея Преминина. И чтобы не рисковать больше остальными людьми, Британов приказал экипажу перейти на подошедший советский сухогруз «Красногвардейск», оставив на подводном крейсере только аварийную партию, да и то на светлое время суток.
      Чтобы решиться на такой шаг требовалось уже не воинское, а гражданское мужество, так как Британов вольно или невольно ставил себя под удар вполне возможного обвинения - «не принял все меры по борьбе за живучесть корабля». Ведь именно этого боялся командующий Черноморским флотом вице-адмирал Пархоменко, когда держал до последнего момента на гибнущем линкоре «Новороссийск» почти полутратысячный экипаж.
      Тем не менее, Британов сделал все возможное, чтобы спасти атомный подводный крейсер. Даже американские специалисты-подводники, не испытывая к своему бывшему противнику особых симпатий, признали, что капитан 2 ранга Британов в аварийной ситуации действовал наилучшим образом. А уж им-то вторая версия катастрофы - срыв крышки ракетной шахты днищем атомарины «Аугусты» - была более, чем известна.
      Британова приняли в Америке как настоящего героя.
      «Но не надо и идеализировать американцев, - напишут потом соавторы-американцы в триллере «Враждебные воды». - В данном случае их намерения более напоминали пиратство», чем спасательную операцию. Такая откровенность делает честь бывшему военно-морскому атташе США в Москве Петеру Хухтхаузену и его коллеге Роберту Алан-Уайту. Они честно поведали о том, как опасно маневрировала под водой вокруг К-219 американская атомная подлодка “Аугуста” и как она намеренно оборвала своим перископом буксирный трос, переброшенный с носа советской атомарины на корму “Красногвардейска”. Они же признались и в том, что командир буксира ВМС США «Паутхэтэн» имел задачу - добиться согласия русских подводников на буксировку и оттащить тяжело раненную атомарину в ближайшую американскую базу. Не получив от Британова «добро», буксир стал дожидаться, когда моряки оставят свой обреченный корабль. Тогда К-219 превратится в бесхозное имущество и подлодку можно будет увести без особых международных проблем. Но пока на подводном крейсере оставался хоть человек, «Паутхэтэн» не имел права высаживать буксирную команду на чужой корабль. Один человек на нем и оставался - по ночам, когда аварийно-спасательную партию забирали с К-219 на «Красногвардейск», чтобы не подвергать людей излишнему риску. Человеком этим был капитан 2 ранга Игорь Британов. Засунув пистолет в карман меховой «канадки», он до утра торчал на мостике, ловя на себе взгляды американских биноклей и перископов. Он охранял 15-ракетный атомный крейсер стратегического назначения с той же внешней невозмутимостью, с какой стерегут сторожа яблоневые сады от мальчишеских набегов. Разве что сады не угрожают жизни своим хозяевам, а здесь «охраняемый объект» мог взорваться и затонуть в любую минуту.
      Ночь, да не одну - наедине с тлеющей пороховой бочкой, с выгорающими изнутри ракетными отсеками - это круто. Но Игорь Британов выполнял свой командирский долг так, как это предписывали все воинские уставы, все рыцарские кодексы чести всех времен и народов. Это и о нем можно спеть, не кривя душой: «комбат, ты сердце не прятал за спины солдат». Его матросы были в безопасности на «Красногвардейске». На чаше весов Фортуны была лишь одна жизнь - командира. И если строгие судьи найдут толику вины Британова в роковом финале похода, то она, эта умозрительная вина, с лихвой искуплена теми его воистину боевыми дежурствами на мостике агонизирующего ядерного монстра.
      Он покинул (а мог и вовсе не покинуть) свой корабль лишь тогда, когда подводная лодка ушла под воду по самые «уши» - под рули глубины на боевой рубке. Едва Британов перебрался на надувной плотик, как через три минуты полузатопленный крейсер с бушующим внутри окислителем, навсегда ушел в бездну. Это случилось в 23 часа 03 минуты по московскому времени 6 октября 1986 года посреди Саргассова моря.
      Момент был траги-исторический: впервые за всю эпоху мореплавания уходил в пучину атомный ракетный крейсер. По старой морской традиции полагалось провожать тонущий корабль криками «Ура!». Но экипаж К-219 «ура» не кричал…
      Как только воздетая корма атомарины, взблеснув под луной огромными бронзовыми винтами, скрылась под волнами, все суда, дрейфовавшие поблизости, поспешили прочь от опасного места. Никто не мог сказать, что произойдет в следующую минуту - вырвется ли из толщи океана ядерный гриб или шарахнет в борт мощный гидродинамический удар.
      Британов греб на своем плотике вслед уходящим спасателям. Его подобрала шлюпка, спущенная с «Красногвардейска».
      Спасенные подводники были доставлены на Кубу, а затем - спецавиарейсом - в Москву. На командира-«аварийщика» и его командира БЧ-5 (старшего механика) Красильникова, как водилось до той поры, немедленно завели уголовное дело. От суда скорого и предвзятого - обоим «преступникам» светило по восемь лет лагерей - их спасли разве что общая оттепель перестройки да грандиозный скандал в связи с посадкой немецкого пилота Матиаса Руста на Красной площади. Только что назначенный после смещенного предшественника министр обороны СССР генерал армии Дмитрий Язов посчитал, что скандалов и без того хватает, а также взяв во внимание и ходатайство тогдашнего Главкома ВМФ Адмирала Флота В. Чернавина, повелел уголовное дело на командира К-219 и его инженер-механика закрыть. Но на флотской судьбе кавторанга Британова вопреки народной мудрости «за одного битого двух небитых дают» был поставлен беспощадный кадровый крест. Бывалого подводника, не по своей вине приобревшего уникальный опыт действий в небывалой аварии, отправили на «гражданку». Выживай как знаешь… И он снова ощутил себя на зыбком плотике посреди валов житейского моря. Все надо было начинать заново. Исключенный из рядов КПСС, прогнанный с флота, ославленный самой злой молвой кавторанг Британов не сломался, не спился, не затерялся в уральской глубинке, куда занесла его новая судьба. Напротив, сделал карьеру в Екатеринбурге на общественном поприще, стал заметным человеком в столице Урала.
      Некоторые старые адмиралы-подводники, немало порисковавшие на своем веку, считают Британова виновным в гибели корабля. И я понимаю их: все они играли в одну и ту же воистину русскую «рулетку» - крутили барабан с одним патроном, подносили к виску и, (пронеси Господи!) нажимали на спуск. Если не так фигурально, то каждый из них выходил в моря примерно с тем же грузом проблем и неисправностей, что и Британов. Каждый из них так или иначе согласился с жестокими правилами той игры, которую им навязали: командир отвечает за все. Его первым награждают, но и первым же наказывают за все, что случится с его кораблем, с его людьми. Так то оно так, но сколько же береговых чиновников под прикрытием этой державной максимы перекладывали долю своей ответственности за подготовку корабля к океанскому плаванию на плечи командира? И когда с кораблем что-то случается, нет с них, проектировщиков, строителей, снабженцев, ремонтников, содержателей оружия, кадровиков, сурового спроса, потому что спрашивать можно лишь по результатам технической экспертизы, а объект для экспертизы недоступен, поскольку покоится на многокилометровой глубине. В прямом смысле - концы в воду. Вот и отвечает командир за всех и за всё.
      Ах, ты не хочешь отвечать за чужие грехи? Не хочешь выходить в море на недоделанном корабле с экипажем наспех собранном с бору по сосенке? Ну, и не выходи, принципиальный ты наш, другой выйдет. Только ты уже никогда не поднимешься на мостик командиром да и в партии тебе делать нечего, да и шел бы ты с флота подальше!
      А вот мы ходили и виноватых на стороне не искали. Сами за все отвечали. Все так служили. И ничего - проносило. Тебе не повезло, вот и отвечай за всех. Все за одного, один за всех. Или ты особенный?
      Когда К-8 в Бискайском заливе после пожара затонула, ее командир капитан 2 ранга Бессонов навсегда в море остался. И командир погибшего «Комсомольца» капитан 1 ранга Ванин тоже на дне морском лежит в ВСК - всплывающей спасательной камере. Орден Красного Знамени - его вдове. И командиру безвестно сгинувшей К-129 капитану 2 ранга Кобзарю вечный почет и орден посмертно. Командир же затонувшего атомохода К-429 капитан 1 ранга Суворов сумел выбраться из прочного корпуса - под суд его. Так что, товарищ Британов, радуйтесь, что ваше уголовное дело в архив сдали.
      Такой вот приговор от отцов-командиров. И попробуй им скажи, что Британов и его коллеги - заложники порочной системы. Впрочем, согласятся, что система подготовки кораблей и комплектации экипажей - авральна и аварийна. Ее надо в корне менять. Но где взять другую, которая потребует немалые средства на содержание технических экипажей, быстрый и качественный ремонт, сносные условия службы для контрактников и прочие «роскошества»? В лучшие времена такого не было, а про нынешние и говорить нечего.
      Все это Британов сознавал столь же хорошо, как и его нынешние критики. И все-таки в море вышел. Нельзя было не выходить. Другого бы послали, менее опытного, менее знающего экипаж и особенности корабля.
      Я задал ему весьма жестокий вопрос: почему он не последовал старой морской традиции - не покидать мостик тонущего корабля и до конца делить с ним горькую участь?
      - Была такая мысль… Но ведь потом бы во всем обвинили экипаж. Надо было доказать, что в нашей беде мы не виноваты.
      И это не просто слова. Британов этого добился, как добился командир злосчастной Б-37, на которой рванули в одночасье все торпеды носового отсека. Тогда, отданный под трибунал министром обороны СССР, капитан 2 ранга Бегеба сумел доказать на суде невиновность во взрыве экипажа своей подводной лодки.
      Я познакомился с Игорем Британовым у решетки французского посольства в Москве. Мы вместе летели в Париж, а потом в Брест на 36-й международный конгресс моряков-подводников. На обратном пути один из участников российской делегации попал в весьма сложный переплет, перепутав авиабилеты. Я видел, как на помощь пришел Британов. В считанные минуты он принял нестандартное решение и выручил коллегу. Командир, он и в Париже командир! А еще я видел с каким почтением подходили к нему подводники-проффи из Англии, Германии, Италии, Франции. Одни пожимали ему руку, другие просили подписать книгу о К-219, в герои которой он вышел творческой волей трех соавторов. Годом раньше Британов побывал в США - в столице американских ВМС Аннаполисе. Офицерский клуб Военно-морской академии был полон. Когда в зал вошел капитан 2 ранга запаса Игорь Британов, его встретили овацией. Далее слова очевидцев: «Американцы встали! Встали все! А это были те, кто всю жизнь считал своими врагами именно русских, те, кто командовал авианосцами и фрегатами, подлодками-охотниками, противолодочными самолетами, защищая свою страну от советской угрозы, и в первую очередь из глубины. Но сейчас они отдавали дань мужеству своего достойного противника, человека, который своей волей спас их побережье от ядерной катастрофы.»
      Встанут ли перед Британовым наши адмиралы? Не знаю. Не уверен. Если встанут, то не все. Уж так у нас повелось: тень любого обвинения - праведного или неправедного - сопровождает человека до конца дней. Но дело не во внешних почестях. Вот на днях министр обороны РФ подписал приказ о присвоении Игорю Британову звания капитана 1 ранга запаса. Не прошло и пятнадцати лет, как справедливость восторжествовала. Она, эта справедливость, у нас редко торопится. Если учесть, что герои линкора «Новороссийск» получили свои награды с опозданием в сорок четыре года, если учесть, что некоторые офицеры с К-219 уже получили кресты ордена Мужества, а матрос Сергей Преминин посмертную звезду Героя России, то можно надеяться, что однажды наши чиновники, глубокие ценители воинского мужества, вспомнят и о командире подводного крейсера К-219, как и об остальных членах его экипажа.
 

ТОРПЕДНОЕ МЯСО

      Такого не было нигде и никогда: с затонувшей атомарины всплыли сквозь 45-метровую океанскую толщу свыше ста человек. Они все остались живы, кроме тех, кто погиб в первые же минуты аварии. Они погибли бы все, если бы не их командир - капитан 1 ранга Николай Суворов. Однако суд скорый и неправый приговорил его к десяти годам исправительных работ…
 

Приглашение в преисподнюю

 
      До меня, как и до многих моряков, та не столь давняя трагедия дошла в виде мрачного анекдота: при погружении командир атомного подводного ракетносца забыл задраить верхний рубочный люк, и лодка ухнула на грунт Авачинской бухты. Потом состоялся самый массовый за всю историю подводного плавания исход с затопленной субмарины: сто с лишним человек выходили из торпедных аппаратов и всплывали на поверхность кто как мог. Запомнилась громкая фамилия злосчастного командира - Суворов, которая никак не вязалась с ее знаменитым родоначальником. И еще редкостный номер подлодки, состоявший из тридцати трех «чертовых дюжин»: К-429.
      Счастливый случай свел меня в Петербурге с уволенным в запас капитаном 1 ранга Николаем Михайловичем Суворовым, и все подробности той невероятной истории я узнал, что называется, из первых уст.
      Мичманы, в гидрокомбинезонах благополучно всплыли посреди бухты. Однако в точке погружения К-429 их никто не встретил. Силуэт торпедолова со спящим адмиралом на борту, маячил так далеко, что и не различался в запотевших стеклах маски. По великой случайности гонцов с затонувшей атомарины заметил выходивший в дозор пограничный корабль. Пограничники, как известно, народ очень бдительный, и потому сразу же решили, что имеют дело с иностранными подводными диверсантами, которые орудуют на подступах к базе атомных подводных лодок. Им и в голову не могло придти, что это - с в о и. Подойдя к барахтающимся подводникам поближе, они стали совещаться, как лучше брать «диверсантов». Пограничников можно понять: они никогда не видели подводников в их аварийных доспехах. А что как «боевые пловцы» откроют огонь при задержании? Отвечай потом за погибших матросов… Не лучше ли дать очередь из пулемета, а потом извлечь раненых врагов из воды?
      Слава Богу, до превентивной стрельбы дело не дошло. Но даже когда мичманов подняли на палубу сторожевика, сняли с них легководолазное снаряжение, пограничники долго не хотели верить их взволнованным докладам о затонувшей лодке, ведь неизвестные лица были извлечены из воды без документов. Мало ли что могли насочинять?! В конце концов, командир корабля связался со своим начальством. Начальство запросило командование Камчатской флотилии - тонули ли у вас подводные лодки в заливе? Стали выяснять… А время шло.
      Как не печально это констатировать, но о затонувшей атомарине Флотилия узнала не от руководителя стрельб контр-адмирала Ерофеева, а от пограничников. Только тогда начались шевеления.
      Прошло мучительно долгих шесть часов после выхода мичманов, прежде чем подводники услышали над головой шум винтов спасательного судна.
      Только в полдень мы поняли, что нас ищут. - Рассказывает Суворов. - Единственное в базе аварийно-спасательное судно находилось в межпоходовом ремонте. Команда по случаю воскресного дня была отпущена в город… В общем, закон подлости срабатывал во всей своей полноте.
      Все-таки они вышли, но дальше началась классическая бестолковщина. Шланги для подачи воздуха оказались гнилыми, то и дело лопались. Водолазы не знали системы подключения и врубили нам такое давление, что от их помощи пришлось защищаться, как от еще одного бедствия. Единственное, что они смогли сделать, это обозначить наше место и установить звукоподводную связь. Правда, она была односторонней: нас запрашивали голосом через гидрофон, а мы отвечали ударами кувалды по корпусу. Лодка была обесточена.
      Мы сообщили, что будем выходить через торпедный аппарат. Я велел проверить индивидуальные дыхательные аппараты, и тут выяснилось, что выходить в них нельзя: из ста комплектов только десять содержали в баллончиках кислород! Некоторые маски были рваные… Сказывалось то, что лодка после пятимесячного похода не прошла положенного ремонта и переоснащения.
      Попросили водолазов передать нам баллончики через торпедный аппарат. Через какое-то время они сумели это сделать.
      Только под вечер я начал выпуск людей. Всплывали по три человека - ровно столько умещались в трубе аппарата. Из кормовой - отрезанной от нас - части корабля подводники выходили через аварийно-спасательный люк Десятого отсека. Там у них вскоре случилась беда: молодой матрос за два метра до поверхности запутался ногой в буйрепе - тросе, по которому выходили моряки из кормы. Парень погиб от переохлаждения. Он был из штатного экипажа. Мои люди вышли все. Сказались былые - фактические - тренировки. Ведь те же легководолазные тренировки можно было быстро и без хлопот пройти за бутыль «шила» (спирта). Поставили всем в журнале зачет и свободны, как танки. Я же своих гонял через башню. Они всплывали у меня как миленькие. И вот - пригодилось…
      Суворов в точности выполнял завет своего великого однофамильца: тяжело в ученье, легко в бою. Для всех ста двух подводников, сумевших преодолеть огонь, стальные трубы и воды сорокапятиметровой толщи, это испытание было самым настоящим боем.
      Так уж у нас повелось: была бы авария, а герои найдутся. Кроме мичмана Лящука, героем надо назвать и мичмана Баева.
      Баеву выпало покидать кормовой отсек последним. Проще всего было затопить отсек и выходить через шлюзовую трубу аварийного люка. Но тогда подъем лодки с грунта значительно бы затруднился. И Главнокомандующий Военно-Морским Флотом СССР Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков, прилетевший из Москвы в район бедствия, попросил мичмана Баева так, как только он умел просить:
      Сынок, если сможешь выйти, не затапливая отсек, - выходи. В награду получишь машину.
      Сложность поставленной Баеву задачи можно представить по такой аналогии: человек балансирует на карнизе сорокового этажа небоскреба, он пытается влезть в окно, но его просят не разбивать стекло, а изловчиться и дотянуться до шпингалета, что открыть его с минимальными издержками. Как это удалось сделать Баеву - рассказ особый. На нижнем люке аварийного тубуса не было защелки. Суворов посоветовал по телефону снять защелку с переборочной двери. Мичман снял и прикрутил ее к крышке нижнего люка, потом изо всех сил тянул эту стокилограммовую крышку на себя, чтобы загерметизироваться в тубусе. Сравнял давление с забортным и благополучно вышел, не затопив отсека. Главком обнял его на палубе спасателя.
      Обещанную автомашину Баев так и не получил, как не получил даже самой скромненькой медали. «Аварийщиков» в те годы награждать не любили.
      По старой морской традиции последним покидает гибнущий корабль - командир. Это правило распространяется и на подводников с их весьма специфичными законами. Когда в носовом отсеке обезлюдевшей К-429 осталось двое, возник спор: кто должен выходить последним - капитан 1 ранга Суворов или старший на борту капитан 1 ранга Гусев? Это было и делом чести, и фактом будущего разбирательства. Потом, и Суворов это чувствовал куда как ясно, в вину ему будет поставлено все, за что только можно уцепиться. За двадцать лет службы он хорошо постиг нравы своего начальства… Главком приказал последним выходить Гусеву.
      - Когда я вылез из трубы и оглянулся, - рассказывает Николай Михайлович, - увидел освещенную подводными светильниками рубку атомохода. Это было фантастическое, какое-то инопланетное зрелище. Оно и сейчас стоит перед глазами… Честно говоря, даже не хотелось возвращаться в наш замороченный злой мир.
      Как только на палубе спасателя разжгутовали мой гидрокомбинезон, ко мне подскочил комдив Алкаев с журналом готовности к выходу в море. «Подпиши! - Умолял он. - Ведь оперативного подставишь. Он ни в чем не виноват!». Я был в шоковом состоянии. Подписал…
      Спасая оперативного дежурного и свое перепуганное начальство, Суворов фактически подписал и свой приговор, поставил крест на флотской карьере, судьбе моряка… Тогда он еще и предположить этого не мог. Ведь был прав по всем статьям.
      - Домой меня, разумеется, не отпустили. На плавбазе вовсю работали следственные комиссии: от прокуратуры Тихоокеанского флота, от особого отдела, от Главной военной прокуратуры. Меня передавали из рук в руки. Больше всех вокруг меня суетился Алкаев: «Михалыч, не говори им про это, не рассказывай про то… А уж мы тебя выручим!». Я поверил. К тому же сработало чувство, как это называют политработники, «ложного морского братства». И потом, у меня не было никакого чувства вины. Ведь вся ответственность за авантюрный выход в море лежала на тех, кто мне приказал это сделать - на Алкаеве и Ерофееве. Но последний ухитрился оказаться вне сферы внимания следственных органов. Как будто не он планировал этот выход, не он им командовал… Поначалу все было хорошо. Через неделю меня отпустили повидаться на часок с женой. Уж она пока мы лежали на грунте, чего только не пережила… Потом через два месяца лодку подняли. Водолазы закрыли наружные захлопки, продули цистерны, она сама и всплыла. Я же ставил ее в док. Надо было извлекать трупы из четвертого отсека. Корабельный врач идти туда убоялся. Пришлось мне лезть самому, опознавать, раскладывать бирки с номерами. Врагу не пожелаю такого занятия…
      Смерть застала подводников на боевых постах. Каждый выполнял свой долг до конца… Местоположение тел свидетельствовало о том, что мы погружались по боевой тревоге, хотя некоторые следователи брали этот факт под сомнение.
      Я облазил корабль сверху до низу, пытаясь найти причину аварии. Нашел. Для этого, правда, понадобилось поднять ремонтные ведомости, которые были составлены инженер-механиком перед постановкой К-429 в судоремонтный завод. Выяснилось, что виной аварийного затопления Четвертого отсека была неисправность блока логики в системе дистанционного управления клапанами вентиляции. На самом простом примере это можно пояснить так: вы открываете кран на кухне, а в это время срабатывает душ в ванной. Или включаете телевизор, а у вас вдруг начинает греться электроплита. У приборов ведь тоже крыша иногда едет. Так вот для штатного механика К-429 такой дефект новостью не был. Он на боевой службе во время погружения ставил в Четвертый отсек матроса-наблюдателя, который не давал сработать «зацикленной» команде. Однако моего механика Маркман об этом не предупредил. Более того, его рукой блок логики из ремонтной ведомости был вычеркнут. Почему? Отладить его могли только специалисты из Киева. Но лететь на Качатку в разгар сезона отпусков им не хотелось. И чтобы закрыть невыгодную заводу позицию, Маркман и вычеркнул злополучный блок, объяснив, что лодочный мичман-умелец «подогнул рычажок» и прибор заработал как надо. Этот «рычажок» и стоил жизни шестнадцати подводникам.
 

Орденоносный зэк

 
      
      Спустя три месяца после аварии в Авачинском заливе, пришел приказ министра обороны: командира К-429-ой отдать под суд. Подобные приказы во времена Андропова были равносильны приговору. Снова началось следствие. Велось оно весьма целенаправленно: прежние следственные тома расшивались и сшивались заново, но уже без «неугодных» документов, которые вдруг «терялись». Допросы матросов и мичманов велись в таком тоне и с таким нажимом, что прокурор флота трижды был вынужден был одергивать ретивого следователя.
      Суд скорый и неправый вынес приговор: десять лет исправительных работ в спецпоселении. При этом - уникальный казус в советском праве! - капитан 2 ранга Суворов не был лишен ни своего офицерского звания, ни ордена с медалями. Так и поехал орденоносный зэк в столыпинском вагоне через всю Россию: с берегов Тихого океана под Новгород, в Старую Руссу.
      Николай Суворов: - Если бы я знал, что меня будут судить, я не стал бы покидать лодку…
      Спецпоезд тащился к месту назначения почти два месяца.
      Тем временем, Зина, жена, обивала пороги больших чиновных домов в Москве и Ленинграде: перебегала из приемной в приемную. Дошла до главного военного прокурора. Тот честно вник в суть морской трагедии, но с горечью признался, что это дело находится под контролем неподвластных ему государственных лиц.
      Зато контр-адмирал Ерофеев отделался легким испугом. Его не пригласили в суд даже в качестве свидетеля. «Стрелочник» Суворов прикрыл всех…
 

"Я ОСТАНУСЬ В МОРЕ"

      … Раскаленная корма подводной лодки быстро уходила в пучину. Все, кто остался в живых, попрыгали в ледяную воду, стремясь к надувному плоту. Лишь в ограждении рубки, уткнувшись в рукав кителя, плакал корабельный кок-инструктор, великолепный кондитер, старший мичман Михаил Еленик. В свои сорок шесть он не умел плавать. Как и все, он искренне верил в непотопляемость своего чудо-корабля, как и все, он верил в нескончаемость своей жизни… Плакал, скорее от обиды, чем от страха перед смертью, отсроченной всего лишь на три минуты. Рядом с ним метался старший матрос Стасис Шинкунас. Он тоже не умел плавать… Так и ушли они под воду вместе с кораблем…
      Из всех эпизодов гибели К-278, «Комсомольца» почему-то именно этот больнее всего впечатался мне в душу. И еще подвиг капитана 3 ранга Анатолия Испенкова. Подменяя у дизель-генератора свалившегося матроса, офицер не покинул свой пост даже тогда, когда остался в прочном корпусе совершенно один. К нему бросился мичман-посыльный:
      - Срочно на выход!
      Испенков посмотрел на него с чисто белорусской невозмутимостью, надел поплотнее наушники-шумофоны и вернулся к грохотавшему дизелю. Погибавшему кораблю нужна была энергия, нужен был свет, чтобы все, кто застрял еще в его недрах, успели выбраться наверх. Испенков и сейчас лежит там, на нижней палубе затопленного третьего отсека. Десять лет длится его бессменная вахта. И командир «Комсомольца» капитан 1 ранга Евгений Ванин, как и капитан ставшего притчей во языцех «Титаника», как и многие командиры цусимских броненосцев, верный старинной морской традиции, разделил участь своего корабля…
      Теперь по происшествии стольких лет стало ясно, что гибель атомной подводной лодки К-278 («Комсомолец») носила эсхатологический характер. Она была таким же предвестником крушения советского государства, как гибель дредноута «Императрица Мария» в 1916 году предзнаменовала крах российской империи. Ни «корабль ХХI века», как справедливо величали титановую сверхглубоководную атомарину, ни создавший ее Советский Союз в двадцать первый век не вошли.
      Для Военно-Морского Флота СССР (да и нынешней России тоже) та апрельская катастрофа в Норвежском море означала не просто потерю одного корабля и сорока двух моряков, но и пресечение перспективнейшего научно-технического направления. Был поставлен крест на программе создания качественно нового подводного флота страны - глубоководного. Программе, обеспеченной уже многими мировыми приоритетами.
      Мы сидим в тесной комнатушке, где размещена одна из самых влиятельных организаций Санкт-Петербурга - Клуб моряков-подводников. Его президент бывший командир атомной подводной лодки капитан 1 ранга Игорь Курдин взял на себя труд достойно отметить печальную годовщину: заказать панихиду в Морском соборе, собрать на поминальный ужин остатки экипажа К-278. Девизом Клуба стали слова: «Подводный флот - это не работа и не служба, это судьба и религия.»
      - Игорь Кириллович, за десять лет следствия по делу гибели «Комсомольца» так и не всплыли имена прямых виновников гибели уникального корабля…
      - Их нет да и быть в этом случае не может. Вина, как расплесканная кровь, забрызгала ВСЕХ, кто хоть как-то причастен к созданию и эксплуатации этого небывалого корабля. Ведь «Комсомолец» в конечном счете погубила бедность той страны, которая сумела сотворить титановый корпус, но не смогла содержать людей в этом корпусе.
      Это аксиома: у такого корабля, как сверхглубоководный крейсер типа «Плавник» да и у любого подводного крейсера стратегического назначения должны были быть два экипажа - боевой и технический. Один управляет им в море, другой обслуживает его в базе. Более того - оба этих экипажей должны были состоять из профессионалов-контрактников, а не из матросов срочной службы, которые за два года, проведенных в прочном корпусе и близ него только-только войдут в курс дела и которых постоянно отрывают от тренировок и учений на всевозможные хозяйственные дела. Но как раз именно на этом-то и решили сэкономить. Хотя стоимость содержания технического экипажа составляла лишь долю процента от стоимости самого корабля. Известно чем оборачивается экономия на спичках…
      - Но ведь были же созданы атомные подводные лодки 705 проекта класса «Альфа», где весь экипаж состоит из офицеров и мичманов…
      - Да, это, так называемые, лодки-автоматы. Конечно же, уровень подготовки такого экипажа стоит несравнимо выше, чем у матросов срочной службы. Флот не потерял ни одной «Альфы» по вине личного состава, хотя в том же Норвежском море и опять же в апреле только семью годами раньше на АПЛ К-123 произошел выброс жидкометаллического теплоносителя по причине межконтурной неплотности парогенератора - заводской причине. Тем не менее облученные моряки-профессионалы сумели спасти корабль и вернуть его в базу.
      К сожалению, идеологи подводного судостроения ушли от курса на строительство «малонаселенных» лодок-автоматов, хотя это направление опережало по всем показателям на 10-20 лет все строившиеся и проектируемые в то время подводные лодки.
      Вторая аксиома состоит в том, что ни на каком корабле, аварийная ситуация не должна развиваться так, как развивалась она на злосчастном «Комсомольце» - лавинообразно - с отказом и возгораниями многих систем и агрегатов.
      За минувшие годы о трагедии «Комсомольца» написан добрый десяток книг и монографий. Свой взгляд на подводную катастрофу века высказывали и моряки, инженеры, и журналисты, и врачи. Одна из книг принадлежит перу заместителя главного конструктора атомной подводной лодки «Комсомолец» Д.А. Романову. Ее главный тезис: трагедия близ острова Медвежий произошла из-за катастрофического разрыва между уровнем технической оснащенности современных подводных лодок и уровнем профессиональной подготовки подводников. В книге часто поминается и мое имя, как представителя иной точки зрения на причины гибели К-278.
      Глубокоуважаемый Дмитрий Андреевич! Несмотря на все сарказмы, которые вы отпускаете по моему адресу, я все же преклоняюсь перед вашим конструкторским талантом и инженерным даром Ваших коллег, создавших уникальнейшие и во многом непревзойденные в мире подводные корабли. С вами невозможно спорить, когда вы разбираете ту или иную систему «Комсомольца». Но вы не убедили меня в безгрешности наших проектантов и особенно судостроительной промышленности перед флотом. Не понаслышке знаю, какими «минами замедленного действия» оборачиваются для моряков и отдельные просчеты конструкторов, и заводской брак строителей. Техническое совершенство наших атомных кораблей рассчитано на абсолютное моральное совершенство тех, кто сидит за их пультами. Сверхсложная машинерия требует сверхстрогой жизни своих служителей. Они не длжны быть подвержены никаким человеческим слабостям, их не должно ничто не волновать на покинутом берегу, эти сверхаскеты должны жить четко по распорядку и столь же четко выполнять все сто двадцать пять пунктов эксплуатационных инструкций, обладая при этом непогрешимой памятью, стопроцентными знаниями и неутомимостью биороботов. Такова жесткая конструкторская заданность к системе «Человек - АПЛ». Но система, в которой ошибка одного человека не может быть устранена усилиями десятка специалистов - ненадежная система.
      Не очень-то патриотично обращаться ныне к мнениям американских профессионалов, но ведь как не было так и нет пророков в собственном отечестве. Вот, что заявил девять лет назад Конгрессу США руководитель программы ВМС по ядерным двигателям адмирал Брус де Марс: «У советских абсолютно другая философия, при которой - в особенности на кораблях более ранних классов - не придается никакого значения человеческим жизням или окружающей среде. Это отношение ужасно. У нас в стране нашу организацию давно бы упразднили - и правильно бы сделали. Мне кажется, что теперь эти проблемы понемногу проникают в советскую прессу и профессиональные военно-морские журналы.» Да, проникают, и не только в журналы, но и в сознание флотоводцев и флотостроителей. Во всяком случае в это очень хочется верить.
      За минувшие десять лет решилась и весьма острая экологическая проблема: поднимать со дна морского затонувшую атомарину или не поднимать.
      - Анализ видеозаписей, фотографий, измерений, - утверждает ведущий специалист института океаонографии РАН доктор технических наук Анатолий Сагалевич, - показал, что поднимать «Комсомолец» нецелесообразно. Атомный реактор надежно заглушен, и, как показали результаты измерений, опасности выхода радиоактивных веществ из него не существует. В то же время две ядерные боеголовки торпед, находящиеся в носовом отсеке лодки в агрессивной морской среде, подвергаются коррозии, что может привести к утечке плутония. Чтобы предотвратить или снизить до минимума выход плутония в окружающую среду, в 1994 и 1995 годах усилиями нескольких экспедиций на исследовательском судне «Академик Мстислав Келдыш» был частично герметизирован торпедный отсек затонувший лодки.
      Игорь Курдин вставляет в видеомагнитофон кассету и на экране возникает сумрачный силуэт расколотого ударом о грунт и взрывом одной из неядерных торпед носовой части «Комсомольца». Это съемка с борта глубоководного обитаемого аппарата «Мир».
      «Проходим палубу от носа до кормы, - комментирует Анатолий Сагалевич, инициатор и ветеран многочисленных погружений к затонувшему на полуторакилометровой глубине исполину. - Приближаемся к рубке, поднимаемся вверх, огибаем ее слева и доходим до проема, где размещалась всплывающая спасательная капсула. Внизу виден люк, через который покидали лодку последние ее обитатели во главе с командиром. Они вошли в капсулу, надеясь, что она вынесет их на поверхность, однако недобрая судьба распорядилась иначе…
      Кормовая часть лодки сверкает в лучах светильников аппарата «Мир-1» как новенькая. Даже не верится, что она покоится на дне. А вот и седьмой отсек, где возник пожар, с которого, собственно, и началась трагедия…»
      Запись давно кончилась, экран белесо рябит… А Курдин сидит, уронив голову на руки и вслушивается в странные свистящие подвывающие звуки. Их записали под водой океонологи в точке гибели «Комсомольца».
      Здесь птицы не поют… Здесь стрекочет, урчит, скрипит, кудахчет, цокает, зудит всевозможная морская живность. Это эфир другой планеты. Это сам Океан поет реквием по затонувшему кораблю. О, как могуч, страстен и невыразим его голос! Из клубка напряженных мяукающе-ревущих звуков вдруг прорвется нечто почти осмысленное, виолончельно-грудное… Наш общий пращур, чью соль мы носим в своей крови, отчаянно пытается нам что-то сказать, вразумить нас, предостеречь… Тщетно. Мы забыли древний язык океана и назвали его биоакустическими помехами… Не потому ли плакал мичман Еленик в рубке гибнущего корабля?
      Человеку не дано знать своей судьбы, но некоторые из нас ее предчувствуют особенно остро. Предчувствовал её и командир атомной подводной лодки К-278 ("Комсомолец") капитан 1 ранга Евгений Ванин.
      - Он всегда говорил, - рассказывает его вдова, - "я погибну в море", "я останусь в море"… Я ругалась, сердилась на него за эти мысли, но он оказался прав… При всем при этом Женя был очень веселым, жизнерадостным человеком. Но вот иногда под настроение у него это прорывалось - "я останусь в море".
      В тот последний - роковой - поход они все уходили очень спокойными, уверенные в себе и в своем "непотопляемом" корабле. Ведь это была единственная в мире подводная лодка, которая могла погружаться на глубину в один километр. Я тоже особенно не переживала, уехала в Киев. в Дарницу, к свекрови…
      В тот день, когда все это случилось - 7 апреля 1989 года - я ехала с дочерью в трамвае… Я даже место это могу сказать - на мосту Патона через Днепр. Вдруг щеки вспыхнули, лицо загорелось. Как-будто кто вспоминает… И завела я с дочерью разговор ни к селу, ни к городу, какие странные смерти бывают на свете. Оля - мне: "Мам. ты что?!» А я остановиться не могу. И только потом, дома, узнала новость - наши в Норвежском море горели…
      ПОЖАР на сверхглубоководной атомной подводной лодке К-278 («Комсомолец») начался на глубине 457 метров в 11 часов утра. После ожесточенной безуспешной борьбы за живучесть корабля капитан 1 ранга Ванин приказал покинуть отсеки и всем собраться в ограждении боевой рубки. К этому времени атомарина давно уже всплыла, но положение ее с каждой минутой становилось все более опасным: кормовая оконечность на глазах уходила в воду, а нос вздымался все выше и выше. Командир спустился в лодку, чтобы поторопить оставшихся в отсеках.
      Тут нужно сказать вот что. Войти в подводную лодку или выйти через нее можно было только через ВСК - всплывающую спасательную камеру. Это довольно обширная стальная капсула, выдерживающая давление предельной глубины погружения, была рассчитана на спасение всего экипажа. Если бы лодка затонула и легла на грунт, то все шестьдесят девять человек сумели бы разместиться в камере, усевшись по кругу в два яруса, тесно прижавшись к друг другу. После чего механики отдали бы крепление, и камера, словно огромный воздушный шар, взмыла бы сквозь морскую толщу на поверхность. Но все произошло иначе…
      Ванин проскользнул по многометровому вертикальному трапу в центральный пост. В покинутых экипажем отсеках оставались еще пятеро: капитан 3 ранга Испенков, запускавший дизель-генератор, капитан 3 ранга Юдин, мичманы Слюсаренко, Черников, и Краснобаев.
      И тут подводная лодка начала тонуть. Сначала она встала вертикально, превратившись на несколько секунд в Пизанскую башню. Все, кто оказался в этот момент на трапе, посыпались вниз - в камеру. В следующие секунды атомарина пошла вниз, под воду, с открытым верхним рубочным люком. Тут бы им всем был конец, если бы не замешкавшийся в ограждении рубки мичман Копейка (вот уж взаправду «судьба - индейка, а жизнь - копейка») не успел толкнуть крышку верхнего входного люка. Надо было еще крутануть маховик кремальерного запора, чтобы задраить люк наверняка, но лодка камнем пошла вниз, и мичман едва успел выбраться из ограждения мостика. Не камнем - сухим листом - уходил "Комсомолец" в бездну. Отваленные рули глубины под напором набегающего потока выводили вверх то нос, то корму. На этих дьявольских качелях неслись в полуторакилометровую глубину шесть живых пока еще душ…
      Мичман Слюсаренко влез в камеру последним. Точнее, его туда втащили подмышки. Сквозь дымку нерассеявшейся еще гари он с трудом различил лица Ванина и Краснобаева - оба сидели на верхнем ярусе у глубиномера. Внизу командир дивизиона живучести Юдин и мичман Черников тащили изо всех сил линь, подвязанный к крышке люка, пытаясь подтянуть ее, тяжеленную - в четверть тонны - как можно плотнее. Сквозь все еще незакрытую щель в камеру с силой шел воздух, выгоняемый водой из отсеков, он надувал титановую капсулу, будто мощный компрессор. С каждой сотней метров давление росло, так что все вокруг заволокло холодным паром, а голоса у всех стали писклявыми. Все-таки крышку подтянули и люк задраили.
      Но тут камеру сильно встряхнуло еще раз. И еще…
      - Лопаются переборки. - Мрачно констатировал Юдин.
      Море ворвалось, наконец, в отсеки, круша и давя все, что заключало в себе хоть глоток воздуха. Лишь капсула спасательной камеры продолжала еще свой гибельный спуск в бездну.
      Безлюдная, лишь с трупами на борту, с затопленными отсеками атомная подводная лодка завершала свое последнее погружение.
      И все же чудо случилось: камера вдруг оторвалась и полетела вверх, пронзая чудовищную водную толщу. Она неслась ввысь, как сорвавшийся с привязи аэростат…
      - Что было дальше, помню с трудом, - продолжал свой рассказ Слюсаренко. - Когда выбросило на поверхность, давление внутри камеры так скакануло, что вырвало верхний люк. Ведь он был только на защелке… Я увидел,как мелькнули ноги Черникова - потоком воздуха его вышвырнуло из камеры. Следом выбросило меня, но по пояс. Сорвало об обрез люка баллоны, воздушный мешок, шланги…
      Черникову пришлось хуже - о закраину люка ему снесло полчерепа. Слюсаренко спасло то, что он неправильно надел свой аппарат и потому держал свой дыхательный мешок в руках. С ним, послужившим ему спасательным кругом, его и подняли из воды рыбаки. Слюсаренко стал единственным в мире человеком, которому удалось спастись с километровой глубины… Камера же продержалась на плаву секунд пять-семь. Распахнутый люк захлестнуло волнами, и титановое яйцо навсегда ушло в глубины Норвежского моря.
 

 
      Вольно или невольно капитан 1 ранга Ванин продолжил старую морскую традицию - командир не расстается со своим кораблем даже тогда, когда тот уходит в пучину. Что бы потом не говорили и не писали о его просчетах в борьбе за живучесть К-278, все свои ошибки и просчеты он искупил самой дорогой ценой - собственной жизнью.
      Вдова Ванина - Валентина Васильевна - вместе с дочерью и сыном уехала из флотского гарнизона в Санкт-Петербург. Ей дали квартиру на Васильевском острове. Из окон, как с корабельного мостика, видно только море: белое во льдах и снегах - зимой, синевато-серое - летом.
      После всего пережитого и она, и дочь обратились душой к Богу. Недалеко от дома - на Смоленском кладбище - часовня Ксении Петербуржской, прославившейся в народе верностью памяти погибшего мужа, русского офицера. И судьбой, и обликом, и душевной статью вдова командира К-278 весьма близка к этой святой женщине. Хотя сама она, конечно же, так не считает. Очень тревожится за сына Олега. Матрос Ванин служил на все том же Северном флоте, что и сгинувший в море отец.
      Валентина Васильевна растит внука. Назвать его Евгением, в честь деда, не рискнули, дабы не испытывать судьбу.
      На серванте - портрет мужа с черной ленточкой на уголке. Поодаль на стеклянной полочке - хрустальный колокольчик - подарок Евгения, Жени. Думал ли он, по кому будет звонить этот хрусталь?
      Вдруг узнала, что камеру с телом мужа подняло исследовательское судно "Академик Келдыш". Бросилась в порт узнавать, что и как… Увы, тревога оказалась напрасной, сердце рвала зря… Трос при подъеме оборвался и стальная капсула-гробница снова ушла на дно морское. Не судьба…
      - Как вы думаете, - с затаенным ужасом спрашивает она, - он еще там?
      Я стараюсь уверить ее, что он там, то есть покоится в своем подводном саркофаге в целости и сохранности. Крабы до него не добрались. На такой глубине они не водятся. Муж ее остался в море и стал морем. А оно почти у самых стен: значит и он всегда рядом.
      Не могу оторваться от снимка из семейного альбома: они танцуют… А над ним уже витает его судьба в виде стального шара, несущегося из бездны вод… И этот женский взгляд… Взгляд вещуньи. Она уже все знает, она уже видит то, что изобразит потом на картине севастопольский моряк-художник Андрей Лубянов. И ни одна Государственная комиссия не объяснит ей, что случилось с кораблем и почему нет ее мужа.
      Капитан 1 ранга Евгений Алексеевич Ванин командовал единственной в мире подводной лодкой, которая могла вести боевые действия на глубине в один километр. Этот уникальный корабль был нашей национальной гордостью. Почти такой же, как гагаринский «Восток»…
      Вдова командира титановой суператомарины, "корабля 21 века" подрабатывает ныне к своей скудной пенсии за мужа уборщицей в одной их питерских гостиниц.
      У нас в стране всякий труд почетен.
 

ПРИ